Шагреневая кожа - Глава 3. Агония, страница 118

– Он пишет поэму! – вскричал старый профессор.

– Вы думаете, он пишет поэму? Эх, тяжелый это, должно быть, труд! Но, видите ли, я этому не верю. Он мне часто говорит, что хочет жить, как растение, растительной жизнью. И не дальше, как вчера, г-н Порике, он смотрел на тюльпан и, одеваясь, сказал: "Вот моя жизнь. Я живу растительной жизнью, милый мой Ионафан". А другие уже предполагают, что он мономан. Несуразное это дело.

– Все доказывает, Ионафан, – продолжал профессор с ученой важностью, которая внушила старому камердинеру великое уважение, – что ваш барин занят большим сочинением. Он погружен в обширные умозрения и не хочет, чтобы его отвлекали заботы пошлой жизни. Посреди умственных работ гений забывает обо всем. Однажды знаменитый Ньютон...

– Гм, Ньютон... – сказал Ионафан. – Я его не знаю.

– Ньютон, великий геометр, – продолжал Порике, – просидел сутки, опершись локтем о стол; когда он очнулся от задумчивости, та ему казалось, что завтра все еще вчера, как если бы он проспал... Я пойду к нему, бедняжке; я могу быть ему полезен.

– Остановитесь! – вскричал Ионафан. – Будь вы хоть французским королем, – прежним, разумеется, – и тогда бы вы не вошли к нему, не выломав сперва дверей и не переступив через мой труп. Но, г-н Порике, я побегу и скажу ему, что вы тут, и спрошу его таким образом: "Следует ли его впустить?" А он ответит: "да" или "нет". Я ему никогда не говорю: "Не хотите ли? Не желаете ли? Не изволите ли?" Эти слова вычеркнуты из разговора. Раз у меня как-то выскользнуло такое словцо. "Что ж ты уморить меня, что ли, хочешь?" – с сердцем закричал он.