Шагреневая кожа - Глава 3. Агония, страница 122

Лицо Рафаэля побледнело от гнева; на дрожащих губах появилась легкая пена, и глаза приняли кровожадное выражение. При виде этого оба старика судорожно задрожали, как двое детей, наткнувшихся на змею. Молодой человек упал в кресло; в его душе произошла реакция, и из пылающих глаз обильно брызнули слезы.

– О жизнь, прекрасная моя жизнь! – сказал он. – Нет для меня ни благотворных мыслей, ни любви, ничего.

Он повернулся к профессору.

– Зло сделано, мой старый друг, – кротко продолжал он. – Я вас щедро вознаградил за ваши заботы. И мое несчастие, по крайней мере, принесет благополучие хорошему и достойному человеку.

В тоне, каким он произнес эти почти непонятные слова, было столько души, что оба старика заплакали, как плачешь, услышав трогательную песню на незнакомом языке.

– У него падучая, – тихо сказал Порике..

– Признаю вашу доброту, друг мой, – кротко продолжал Рафаэль, – вы хотите извинить меня. Болезнь – случайность, а бесчеловечность – порок. Теперь уйдите, – продолжал он. – Завтра или послезавтра, быть может, даже сегодня вечером вы получите назначение, потому что сопротивление победило движение... Прощайте.

Старик ушел, объятый ужасом и сильной тревогой по поводу душевного состояния Валантена. Вся эта сцена казалась ему сверхъестественной. Он сомневался в самом себе и мысленно проверял себя, словно проснулся от тягостного сна.

– Слушай, Ионафан, – сказал молодой человек, обращаясь к старому слуге. – Постарайся понять, какое именно поручение я на тебя возложил,

– Слушаю, господин маркиз.

– Я как бы стою вне закона, обязательного для всех.

– Слушаю, господин маркиз.

– Все наслаждения жизни вьются около моего одра и пляшут передо мной, как красавицы; но стоит мне их призвать – и я умру. Повсюду смерть. Ты должен быть заставой между миром и мною.

– Слушаю, господин маркиз, – отвечал старый слуга, отирая капли пота, выступившие на его морщинистом лбу. – Но если вам не угодно видеть красавиц, что же вы будете делать сегодня в Итальянской опере? Английское семейство, уезжая в Лондон, уступило мне свой абонемент, и у вас теперь отличная ложа. О, великолепная ложа, в бельэтаже.

Но Рафаэль, погруженный в глубокую задумчивость, уже не слушал.

Видите вы эту роскошную карету, этот скромный снаружи экипаж коричневого цвета, но с гербом древнего и благородного рода на дверцах? Когда эта карета быстро проезжает, то гризетки любуются на нее, завидуют желтому атласу, шпалерному ковру, позументу, бледноватому, как рисовая солома, мягким подушкам и зеркальным стеклам. Два лакея в ливреях стоят на запятках этого аристократического экипажа; в глубине, на шелку, покоится воспаленная голова Рафаэля, печальная и задумчивая, с синевой под глазами. Роковой образ богатства! Он, как ракета, летит по Парижу, подкатывает к колонному подъезду театра Фавар, подножка откинута, его поддерживают двое лакеев, на него смотрит завистливая толпа.

– А что он сделал, чтоб стать таким богачом? – сказал бедный студент-юрист, который, за неимением экю, не мог слушать волшебных аккордов Россини.