Шагреневая кожа - Глава 3. Агония, страница 130

– Но нам придется жить в разлуке не больше двух недель, – отвечал Рафаэль.

– Правда, через две недели мы будем женаты!

Она подпрыгнула, как ребенок.

– Ах, я дурная дочь, – продолжала она: – я больше не думаю ни об отце, ни о матери, ни о чем на свете. Ты не знаешь, мой милый, ведь здоровье моего отца очень плохо. Из Индии он воротился совсем больной и чуть было не умер в Гавре, куда мы поехали к нему навстречу. Ах, боже мой, – вскричала она, взглянув на часы, – уже три часа! Мне необходимо вернуться к четырем, когда он проснется. Я в доме хозяйка: мать исполняет все мои желания, отец обожает меня; но я не хочу злоупотреблять их добротой, это нехорошо. А ведь это отец меня вчера заставил ехать в Итальянскую оперу... Ты ведь завтра навестишь его, не правда ли?

– Позвольте вашу руку, маркиза де-Валантен.

– О, я унесу ключ от этой комнаты! – сказала она. – Разве наше сокровище не настоящий дворец?

– Полина, еще поцелуй.

– Хоть тысячу! Боже мой, – сказала она, глядя на Рафаэля, – неужели всегда будет так? Я, кажется, грежу.

Они медленно спустились с лестницы; затем, слитые воедино, пошли они в ногу, дрожа под бременем одного и того же счастья, прижимаясь друг к другу, как голубки; так они дошли до Соборной площади, где ждала карета Полины.

– Я хочу поехать к тебе! – вскричала она. – Мне хочется видеть твою спальню, твой кабинет, посидеть за столом, где ты работаешь. Как в былое время, – краснея добавила Полина. – Жозеф, – сказала она слуге, – раньше, чем отправиться домой, я заеду на улицу Варен. Теперь четверть четвертого, а мне надо быть дома к четырем. Пусть Жорж погоняет.

И влюбленные через несколько минут были на улице Варен.

– О, как я рада, что видела все это! – сказала Полина, теребя шелковые занавеси у постели Рафаэля. – Засыпая, я мысленно буду тут и увижу, как твоя головка покоится на этой подушке. Послушай, Рафаэль, ты ни с кем не советовался, когда меблировал дом?

– Ни с кем.

– Правда? Или какая-нибудь женщина...

– Полина!

– О, я страшно ревную! У тебя хороший вкус. Завтра я достану себе такую точно постель.

Рафаэль, опьяненный счастьем, обнял Полину.

– Ах! А мой отец, мой отец! – сказала она.

– Я провожу тебя; мне хочется, по возможности, не расставаться с тобой! – вскричал Валантен.

– Как ты ласков! Я не смела предложить тебе...

– Разве ты не жизнь моя?

Было бы скучно передавать в подробностях всю эту очаровательную любовную болтовню, которой только нюансы голоса, взгляд, непередаваемый жест и придают ценность. Валантен проводил Полину до дома и воротился с сердцем, настолько полным счастья, насколько человек может чувствовать и вынести его в сей юдоли. Когда он уселся в кресло у камина и стал раздумывать о внезапном и полном осуществлении своих надежд, холодная мысль пронзила ему душу, как сталь кинжала пронзает грудь, и он взглянул на Шагреневую Кожу; она слегка сжалась. Он произнес самое сильное французское ругательство, но без иезуитских умалчиваний, к которым прибегла Андульетская аббатисса, склонил голову на кресло и остался недвижим, уставившись на жертвенную чашу и не видя ее.

– Великий боже! – вскричал он. – Как? Все мои желания, все. Бедная Полина!

Он взял циркуль и смерил, во сколько дней ему обошлось сегодняшнее утро.

– Мне не осталось и на два месяца, – сказал он.

Его обдал холодный пот; вдруг, повинуясь невыразимому порыву ярости, он схватил Шагреневую Кожу и вскричал:

– Я глупец!

Он вышел, побежал, пересек сад и бросил талисман в колодец.