Шагреневая кожа - Глава 3. Агония, страница 133

И садовник показал Рафаэлю неумолимую Шагреневую Кожу; поверхность ее равнялась всего шести квадратным дюймам.

– Спасибо, Ваньер, – сказал Рафаэль, – вещь очень любопытная.

– Что с тобой, мой ангел, ты побледнел! – вскричала Полина.

– Ступайте, Ваньер.

– Ты меня пугаешь, – продолжала юная супруга, – у тебя голос совсем изменился. Что с тобою? Что ты чувствуешь? Где у тебя болит? Ты болен? Доктора! – вскричала она. – Ионафан! Ионафан!

– Замолчи, Полина, – отвечал, оправившись, Рафаэль. – Пойдем. Тут есть какой-то цветок, запах которого меня беспокоит. Быть может, это вербена.

Полина бросилась к невинному кустарнику, схватила его за стебель и выбросила в сад.

– О, ангел, – вскричала она, сжимая Рафаэля с силой, равной их любви, и подставляя ему с томной кокетливостью свои алые губки для поцелуя; – увидав, как ты побледнел, я поняла, что не переживу тебя: ты моя жизнь! Дотронься рукой до моей спины, Рафаэль. Я еще чувствую, как по ней пробегает дрожь и холод. У тебя губы горят. А рука... Рука, как лед, – добавила она.

– Пустяки! – вскричал Рафаэль.

– А откуда эта слеза? Дай я выпью ее.

– Ах, Полина, Полина, ты слишком меня любишь!

– С тобой происходит что-то необыкновенное, Рафаэль. Будь искренен; я скоро узнаю твою тайну. Дай мне это, – сказала она, взяв Шагреневую Кожу.

– Ты мой палач! – вскричал молодой человек, с ужасом глядя на талисман.

– Как изменился твой голос, – отвечала Полина, роняя фатальный символ судьбы.

– Любишь ли ты меня? – спросил он.

– Люблю ли? Что за вопрос!

– Так оставь меня, уйди! Бедняжка вышла.

– Как, – вскричал Рафаэль, оставшись один; – в наш просвещенный век, когда мы узнали, что алмаз – кристалл углерода, в эпоху, когда всему находят объяснение, когда полиция привлекла бы к суду нового мессию и отдала бы его чудеса на рассмотрение Академии наук, в эпоху, когда верят только в нотариальные скрепы, я... я буду верить в какие-то мане, факел, фарес?.. Нет, клянусь богом, я не допущу мысли, чтобы верховное существо могло находить удовольствие в том, чтобы мучить свое достойное создание... Пойду к людям науки.

Вскоре он был уже между Винным рынком, громадным складом бочек, и Сальпетриер, громадной семинарией пьянства, подле небольшого болотца, где весело плавали утки, замечательные по редкости пород; их переливчатые цвета, похожие на соборные витражи, сверкали на солнце. Тут были утки со всего света; они крякали, рылись в грязи, копошились и составляли как бы утиную палату, созванную против своей воли, но, по счастью, без хартии и политических принципов; они жили, не встречая охотников, на виду у случайно наблюдавших за ними естествоиспьпателей.

– Вот г-н Лаврий, – сказал сторож Рафаэлю, пожелавшему видеть великого жреца зоологии.

Маркиз увидел низкорослого человека, разглядывавшего двух уток и глубоко погруженного по этому поводу в какие-то мудрые размышления. У этого ученого, средних лет, было кроткое лицо, выражение которого казалось еще кротче, потому что в нем видна была обязательность; но вся его особа была проникнута ученой озабоченностью; он беспрестанно почесывал парик и самым фантастическим образом сбивал его на сторону, открывая при этом полосу седых волос, свидетельствовавших о рьяной склонности к открытиям, которая, как все страсти, так властно отвлекает нас от предметов мира сего, что мы теряем сознание своего "я".