Шагреневая кожа - Глава 3. Агония, страница 144

– Не надо говорить об этом случае в Академии: наши товарищи засмеют нас, – сказал Планшет химику после долгого молчания, в течение которого они глядели друг на друга, не осмеливаясь высказать свои мысли.

Они походили на христиан, которые, проснувшись за гробом, не нашли бы бога на небе. Наука? – она бессильна! Кислоты? – чистая вода! Углекислый газ? – обесчещен! Вольтов столб и молния? – игрушки!

– Гидравлический пресс раскрошился, как ломтик хлеба, – прибавил Планшет.

– Я верю в дьявола, – сказал барон Жафе после минутного молчания.

– А я в бога, – отвечал Планшет.

Оба не вышли из своих ролей. Для механика вселенная – машина, предполагающая существование мастера; для химии, этой дьявольской все разлагающей науки, мир есть газ, одаренный движением.

– Мы не можем отвергать факта, – сказал химик.

– Ба, для нашего утешения господа доктринеры придумали туманную аксиому: "Глупо, как факт".

– По-моему, – возразил химик, – твоя аксиома фактически глупа.

Они захохотали и отобедали, как люди, не видящие в чуде ничего, кроме обыкновенного явления.

Когда Валантен вернулся домой, его обуяло холодное бешенство; он больше ни во что не верил, мысли мутились у него в голове, вертелись и колыхались, как у человека, наткнувшегося на невозможный факт. Он охотно поверил бы в скрытый недостаток машины Шпигхальтера; бессилие науки и огня не удивляло его; но гибкость кожи, когда он вертел ее в руках, ее устойчивость в отношении всех средств разрушения, доступных человеку, ужасала его. От этого неоспоримого факта у него кружилась голова.

– Я сошел с ума, – сказал он самому себе. – Я ничего не ел с утра, а между тем не чувствую ни голода, ни жажды, и в груди у меня точно огонь горит.

Он вставил Шагреневую Кожу в рамку, где она была раньше, и, очертив красными чернилами теперешний контур талисмана, сел в кресло.

– Уже восемь часов! – воскликнул он. – Нынешний день прошел, как сон.

Он облокотился на ручку кресла, подпер голову левой рукой и предался тем печальным размышлениям, тем снедающим думам, тайну которых уносят с собой приговоренные к смерти.

– Ах, Полина, – вскричал он, – бедное дитя! Есть пропасти, через которые не может перелететь любовь, как ни сильны ее крылья.

В это время он весьма явственно услышал подавленный вздох и, благодаря одному из самых трогательных преимуществ страсти, узнал дыхание своей Полины.

– О! – сказал он, – вот мой приговор. Будь она тут, я хотел бы умереть в ее объятиях.

Взрыв чистосердечного, веселого смеха заставил его обернуться в сторону кровати, и сквозь полупрозрачные занавеси он увидел лицо Полины, которая улыбалась, как ребенок, обрадованный удавшейся проделкой; ее прекрасные волосы рассыпались бесчисленными локонами по плечам; она походила на бенгальскую розу в ворохе белых роз.

– Я подкупила Ионафана, – сказала она. – Разве это не моя постель? Ведь я твоя жена. Не брани меня, милый, я хотела только уснуть подле тебя, застать тебя врасплох. Прости мне эту шалость.

Она, как кошечка, спрыгнула с постели, сияя в своем кисейном наряде, и села к Рафаэлю на колени.

– О какой пропасти говорил ты, любимый мой? – сказала она, причем у нее на челе появилось озабоченное выражение.

– О смерти.