Шагреневая кожа - Глава 1. Талисман, страница 31

– Ну, вот заговорили о провидении! – прерывая его, вскричал критикан. – Я не знаю более растяжимого слова.

– Но, позвольте, Людовик XIV погубил больше людей для устройства Ментенонского акведука, чем Конвент для справедливого распределения податей, объединения законодательства, национализации имущества во Франции и установления равенства в праве наследования, – сказал Масоль, молодой человек, ставший республиканцем ввиду отсутствия слога "де" перед его фамилией.

– Вы, однако, принимаете кровь за вино, – отвечал ему Моро, уазский помещик; – оставите ли вы нам на этот раз головы на плечах?

– К чему? Разве принципы социального порядка не стоят некоторых жертв?

– Биксиу, слышишь! Этот пресловутый республиканец полагает, что голова вот этого помещика тоже может быть названа жертвой, – сказал один из молодых людей своему соседу.

– Люди и события ничего не значат, – продолжал развивать свою теорию республиканец, невзирая на икоту. – В политике и философии существуют только принципы и идеи.

– Что за ужас! И вам не жаль будет убивать своих друзей из-за какого-нибудь "если"...

– Э! Настоящий негодяй это тот, кто чувствует угрызения совести, потому что у него есть известное представление о добродетели; между тем как Петр Великий, герцог Альба были политическими системами, а корсар Момбар – организацией.

– Но разве общество не может обойтись без ваших систем и без вашей организации? – сказал Каналис.

– О, конечно! – вскричал республиканец.

– От вашей глупой республики меня просто тошнит. Да нам нельзя будет спокойно разрезать каплуна, чтоб не найти в нем аграрного закона.

– Твои принципы превосходны, о Брутик, начиненный трюфелями! Но ты напоминаешь моего лакея; этот дурак до того одержим манией чистоплотности, что, разреши я ему чистить мое платье по его усмотрению, мне пришлось бы ходить голышом.

– Этакие скоты! вы хотите чистить нацию зубочисткой, – возразил господин с республиканскими убеждениями. – По-вашему, правосудие опаснее воров.

– Гм, гм! – заметил стряпчий Дерош.

– Как вы скучны со своей политикой, – сказал нотариус Кардо. – Затворите дверь. Нет ни наук, ни добродетели, которая стоила бы капли крови. Если приняться за ликвидацию истины, то она, пожалуй, окажется несостоятельным должником.

– О, без сомнения, дешевле забавляться злом, чем ссориться из-за блага. Поэтому я все речи, произнесенные с трибуны за сорок последних лет, променяю на форель, на сказку Перро или на набросок Шарле.

– И вы правы. Передайте мне спаржу... Потому что в конце концов свобода порождает анархию, анархия ведет к деспотизму, а деспотизм снова приводит к свободе. Миллионы существ погибли, а все-таки не могли доставить торжества ни одной из этих систем. Разве это не порочный круг, в котором вечно будет вертеться нравственный мир? Человек думает, что он совершенствуется, а на самом деле он просто занимается перестановкой.

– О, о! – вскричал Кюрси, водевилист. – В таком случае я предлагаю тост за Карла X, отца свободы.

– А почему бы нет? – сказал Эмиль. – Когда законы покоятся на деспотизме, то в нравах воцаряется свобода, и vice versa [7].

– Итак, выпьем за глупость власти, которая дарует нам такую власть над глупцами, – сказал банкир.

– Ах, милейший, Наполеон оставил нам, по крайней мере, славу! – кричал морской офицер, никогда не выходивший в море из Бреста.