Шагреневая кожа - Глава 1. Талисман, страница 32

– Слава – жалкий продукт. Стоит она дорого, а держится недолго. Не является ли она просто эгоизмом великих людей, как счастие – эгоизмом дураков?

– Сударь, вы счастливец.

– Изобретатель рвов, без сомнения, был человек слабый, потому что общество имеет смысл только для хилых. Находясь на двух крайних точках нравственного мира, дикарь и мыслитель равно питают отвращение к собственности.

– Прелестно! – вскричал Кардо. – Но если бы не было собственности, как бы стали мы составлять акты?

– Фантастический горошек! До чего вкусно!

– И приходского священника нашли мертвым в постели на другое утро...

– Кто говорит о смерти? Не шутите. У меня есть дядюшка.

– И вы, без сомнения, охотно примиритесь с его потерей?

– Об этом не может быть и вопроса.

– Слушайте, господа. Способ убить своего дядю. Тс! (Слушайте, слушайте!) Сперва обзаведитесь дядюшкой, толстым и жирным, по меньшей мере семидесяти лет; это самый лучший сорт дядюшек. (Сенсация.) Заставьте его под каким-нибудь предлогом съесть страсбургский паштет...

– Ох, у меня дядюшка высокий и сухой, скупой и необжорливый.

– Да такие дяди – чудовища, злоупотребляющие жизнью.

– И, в то время как он будет переваривать съеденное, – продолжал господин с дядюшками, – скажите ему, что его банкир обанкротился.

– А если он выдержит?

– Подсуньте ему хорошенькую девушку.

– А если?.. – спросил другой, сделав отрицательный знак.

– В таком случае это не дядя; все дядюшки – народ ходовой.

– У г-жи Малибран пропали две ноты в голосе.

– Нет, сударь.

– Да, сударь.

– О, о! Да разве "да" и "нет" не история всех религиозных, политических и литературных рассуждений? Человек – шут, пляшущий над пропастью.

– Если только я вас правильно понял, то выходит, что я дурак?

– Напротив, вы дурак именно потому, что меня не поняли.

– Образование – это чушь. Г-н Гейнеффеттермах определяет число напечатанных томов более чем в миллиард, а человек во всю жизнь не может прочесть и ста пятидесяти тысяч. Объясните же мне, в таком случае, что значит "образование". Для одного оно состоит в том чтобы знать имена лошади Александра, дога Беречилло сеньера Дезакор и не знать имени человека, которому мы обязаны изобретением фарфора или сплава леса. Для других быть образованным значит ухитриться сжечь завещание и зажить жизнью порядочных людей, всеми любимых и уважаемых, вместо того чтобы сделаться рецидивистом, украсть часы при пяти отягчающих вину обстоятельствах и отправиться на Гревскую площадь, заслужив ненависть и позор.

– Выживет ли слава Натана?

– Его сотрудники, сударь, очень умны.

– А Каналис?

– Он великий человек; не станем и говорить о нем.

– Вы пьяны.

– Непосредственное последствие всякой конституции – опошление умов. Искусства, науки, памятники – все пожирается ужасающим чувством эгоизма, этой язвой нашей эпохи. Ваши триста буржуа, сидящие на депутатских скамьях, ни о чем не подумают, кроме посадки тополей. Деспотизм незаконно совершает великие дела, а свобода не потрудится законно выполнить даже самые маленькие.

– Ваше взаимное обучение создает не людей, а какие-то пятифранковики из человеческого мяса, – вмешался абсолютист. – Индивидуальности исчезают в народе, приведенном к одному уровню образования.

– Но разве цель общества не в том, чтобы доставить всем благоденствие? – спросил сенсимонист,