Шагреневая кожа - Глава 1. Талисман, страница 33
– Будь у вас пятьдесят тысяч ливров доходу, вы не стали бы думать о народе. Но может быть, вы страстно влюблены в человечество? Так поезжайте на Мадагаскар; там вы найдете целый свеженький народец, который можно сен-симонизовать, разделить на классы, уложить в банки; но тут всякий естественно входит в свою ячейку, как клин в дырку. Швейцары здесь – швейцары, а глупцы – глупцы, и не требуется священной коллегии, чтобы возвести их в это звание. Ха, ха!
– Да вы карлист.
– А почему мне и не бьпь им? Я люблю деспотизм, в нем есть некоторое презрение к человеческому роду. К королям я не питаю никакой ненависти. Они такие забавные. И разве ничего не значит царствовать в палате, в тридцати, миллионах лье от солнца?
– Изложим же вкратце длинный путь цивилизации, – говорил умный ученый, который ради наставления скульптора принялся за рассуждения о начале обществ и первобытных народах. – При зарождении национальных объединений сила была в некотором роде материальной, единичной, грубой; затем, с возрастанием аггрегаций, при помощи более или менее искусных разложений, из первичной власти выделились правительства. Так, в глубокой древности сила была в теократии; жрец владел мечом и кадильницей. Позже уже имеются два жреческих звания: первосвященник и царь. Теперь наше общество, последнее слово цивилизации, распределило власть по числу комбинаций, и мы пришли к силам, именуемым промышленностью, мыслью, деньгами, словом. Власть, не имея уже единства, беспрепятственно идет к общественному разложению, для которого нет иной преграды, кроме интереса. Таким образом, мы опираемся не на религию, не на материальную силу, а на разум. Но заменяет ли книга меч, заменяет ли рассуждение действие? Вот в чем вопрос.
– Разум убил все! – вскричал карлист. – Полноте, абсолютная свобода направляет народы к самоубийству; несмотря на свое торжество, они скучают, как какой-нибудь миллионер-англичанин.
– Что вы можете сказать нам нового? Вот вы осмеиваете все власти, и это столь же пошло, как отрицать бога. У вас больше нет веры. Поэтому наш век похож на старого султана, погрязшего в распутстве. Наконец, ваш лорд Байрон, в последнем поэтическом отчаянии, воспел преступные страсти.
– Знаете ли, – отвечал ему совершенно пьяный Бьяншон, – что большая или меньшая доза фосфора делает человека гением или злодеем, умным или идиотом, добродетельным или преступным?
– Можно ли так говорить о добродетели! – вскричал Кореи. – Ведь добродетель – сюжет всех театральных пьес, развязка всех драм, основа всех судов...
– Да замолчи же, животное! Твоя добродетель – Ахиллес без пяты, – ответил Биксиу.
– Дайте вина!
– Хочешь держать пари, что я выпью целую бутылку шампанского сразу?
– Как остроумно! – воскликнул Биксиу.
– Они пьяны, как ломовые извозчики, – сказал молодой человек, обильно поливая живот вином.
– Да-с, сударь, умение управлять государством заключается в наше время в том, чтоб искусно предоставить общественному мнению возможность господствовать.
– Мнение? Да это самая распутная на всех потаскушек. Послушать вас, господа моралисты и политики, так придется предпочесть ваши законы природе и мнение – совести. Полноте, все правдиво и все ложно. Если общество дало нам пуховые подушки, то оно же возместило это благодеяние подагрой, подобно тому как оно завело судебную процедуру для укрощения правосудия и простуду как последствие кашемировых шалей.