Шагреневая кожа - Глава 1. Талисман, страница 34
– Чудовище, – сказал Эмиль, прерывая мизантропа, – как ты смеешь чернить цивилизацию в присутствии вин, восхитительных блюд и будучи сыт по горло. Кусай эту косулю с золочеными ногами и рогами, но не кусай своей матери.
– Да разве моя вина, если католицизм дошел до того, что набил мучной мешок миллионом богов, если республика всегда упирается в какого-нибудь Наполеона, королевская власть постоянно находится между убийством Генриха IV и приговором над Людовиком XVI, а либерализм превращается в Лафайета?
– А вы обнимались с ним в июле?
– Нет.
– В таком случае молчите, скептик.
– Скептики самые совестливые люди.
– У них нет совести.
– Что вы говорите! – У них, по меньшей мере, две.
– Учесть небо, как вексель! Вот поистине коммерческая идея. Древние религии были просто счастливым развитием физического удовольствия: но мы развили душу и упование; в этом прогресс...
– Ах, добрые друзья мои, чего можно ждать от века, насыщенного политикой? – сказал Натан. – Какая судьба постигла "Историю чешского короля и его семи замков", этот дивный замысел?
– О! – крикнул критикан с другого конца стола, – да это набор фраз, вынутых наудачу из шляпы; произведение, написанное прямо для сумасшедшего дома.
– Дурак!
– Глупец!
– Ого!
– Ага!
– Они будут драться.
– Какой там!
– До завтра, милостивый государь.
– Нет, сейчас, – отвечал Натан.
– Полно! полно! вы оба люди храбрые.
– А вы-то не очень, – сказал зачинщик.
– Они даже не могут стоять на ногах.
– Что! Это я-то не держусь на ногах? – сказал воинственный Натан, еле поднимаясь, как бумажный змей.
Он окинул весь стал отупелым взглядом, затем, как бы истощенный таким усилием, упал на стул, опустил голову и онемел.
– Не забавно-ли, – сказал критикан своему соседу, – драться из-за сочинения, которого я никогда не видал и не читал?
– Эмиль, береги фрак: твой сосед побледнел, – сказал Биксиу.
– Кант, сударь. Вот еще шар, пущенный для забавы глупцов. Материализм и спиритуализм – две отличные ракетки, которыми шарлатаны в мантиях перебрасывают один и тот же волан. Бог ли во всем, как говорит Спиноза, или же все исходит от бога, как говорит святой Павел... Глупцы! Что отворить дверь, что затворить – не то же ли это движение? Яйцо ли происходит от курицы или курица от яйца?.. Позвольте мне утки... Вот и вся наука.
– Простофиля! – крикнул ему ученый. – Вопрос, который ты предлагаешь, разрешается одним фактом.
– Каким?
– Не профессорские кафедры были сделаны для философии, но философия для кафедр. Надень очки и прочти бюджет.
– Воры!
– Глупцы!
– Мошенники!
– Дурачье!
– Где вы, кроме Парижа, встретите такой живой, такой быстрый обмен мыслей? – вскричал Биксиу, переходя на баритон.
– Ну, Биксиу, представь нам какой-нибудь классический фарс. Шарж. Просим!
– Хотите, я вам представлю девятнадцатый век.
– Слушайте!
– Смирно!
– Заткните глотки!
– Да замолчишь ли ты, китаец?
– Налейте вина этому ребеночку! Пусть замолчит.
– Начинай, Биксиу.
Художник застегнул черный фрак до шеи, надел желтые перчатки и скосил глаз, изображая "Revue des Deux Mondes", но шум заглушил его голос: не было возможности расслышать ни слова из его шутки. И если ему не удалось представить наш век, то все же он представил журнал, потому что не понимал самого себя.