Шагреневая кожа - Глава 1. Талисман, страница 36

– Ах, – продолжал Эмиль с шутовски опечаленным лицом, – я не знаю, где ступить ногой между геометрией неверующего и папским Pater noster [8]. Впрочем, чокнемся. "Пейте", так, кажется, гласит оракул божественной Бутыли, которым кончается Пантагрюэль.

– Не будь Pater noster'a, – возразил Рафаэль, – не было бы у нас ни искусств, ни памятников, ни, быть может, даже наук; и не было бы еще более важного благодеяния – наших современных правительств, в которых обширное и плодовитое общество так давно представлено пятьюстами умов и в которых противоположные друг другу силы уравновешиваются, уступая всю власть цивилизации, исполинской королеве, замещающей короля, – этот страшный и древний образ, род лжесудьбы, поставленной человеком между собою и небом. Перед лицом такого множества завершенных произведений атеизм кажется бесплодным скелетом. Что ты на это скажешь?

– Я думаю о потоках крови, пролитых католицизмом, – холодно отвечал Эмиль. – Он использовал наши жилы и сердца, чтоб устроить пародию потопа. Наплевать! Всякий мыслящий человек должен идти под хоругвью Христа. Он один обеспечил победу духа над материей, он один поэтически раскрыл перед нами посредствующий мир, отделяющий нас от бога.

– Ты веруешь? – возразил Рафаэль, глядя на него с неописуемой, пьяной улыбкой. – Хорошо же, чтобы не компрометировать себя, провозгласим славный тост: Diis ignotis! [9].

И они опорожнили чаши науки, угольной кислоты, благовония, поэзии и безверия.

– Пожалуйте в гостиную, – провозгласил дворецкий, – кофе подан.

В этот момент почти все гости уже возлежали на лоне сладостного преддверия к раю, когда свет ума гаснет и тело, освобожденное от своего тирана, предается бредовым радостям свободы. Одни, достигнув вершины опьянения, были угрюмы и всячески силились ухватить мысль, которая подтвердила бы им их собственное существование; другие, погруженные в маразм, производимый отягченным пищеварением, отреклись от движения. Неутомимые ораторы произносили еще туманные слова, смысл коих ускользал от них самих. Раздавались какие-то припевы, похожие на шум механического прибора, который принужден влачить до конца свою деланную и бездушную жизнь. Тишина и шум смешивались самым странным образом. Тем не менее, услышав звонкий голос дворецкого, который вместо выбывшего из строя хозяина возвещал им новые радости, гости поднялись, влача, поддерживая и неся друг друга. На пороге они на мгновение остановились, недвижимые и очарованные. Все чрезмерные наслаждения пира побледнели перед соблазнительным зрелищем, которое предлагал амфитрион самому сластолюбивому из их чувств.