Шагреневая кожа - Глава 2. Женщина без сердца

Помолчав с минуту, Рафаэль с беззаботным жестом сказал:

– Я, право, не знаю, не следует ли приписать парам вина и пунша ту ясность мышления, которая дозволяет мне в настоящее мгновение обнять всю мою жизнь как бы в одной картине, где верно переданы фигуры, цвета, тени, свет и полутени. Эта поэтическая игра моего воображения не удивляла бы меня, если бы она не сопровождалась некоторого рода презрением к моим былым страданиям и радостям. Если поглядеть издали, то моя жизнь словно сдавлена каким-то моральным фактором. Долгое и медлительное страдание, длившееся десять лет, теперь может быть передано несколькими фразами, в которых это страдание явится простой мыслью, а радость философским рассуждением. Я не чувствую, но обсуждаю.

– Ты скучен, как поправка к закону, которой не видно конца! – вскричал Эмиль.

– Возможно, – безропотно сказал Рафаэль. – А потому, чтобы не злоупотреблять твоим слухом, я пропущу первые семнадцать лет своей жизни. До тех пор я жил, как ты, как тысячи других, жизнью коллежа или лицея, мнимые несчастия и реальные радости которой составляют теперь отраду наших воспоминаний. В ту пору нам по пятницам давали такие овощи, что наша пресыщенная гастрономия будет тосковать по ним, пока нам снова не удастся их отведать. Дивная жизнь, труды которой мы презирали, хотя они-то и научили нас труду...

– Приступи же к драме, – сказал Эмиль, полунасмешливым, полужалобным тоном.

– Когда я покинул школу, – продолжал Рафаэль, попросив жестом, чтоб его не прерывали, – мой отец подчинил меня строгой дисциплине и поселил в комнате подле своего кабинета. Я ложился спать в девять часов вечера и вставал в пять утра; он требовал, чтобы я добросовестно занимался юридическими науками; мне приходилось и слушать лекции и работать у стряпчего; но законы времени и пространства столь строго применялись к моим прогулкам и работам и отец за обедом требовал с меня такого подробного отчета...

– Какое мне до этого дело? – прервал его Эмиль.