Шагреневая кожа - Глава 2. Женщина без сердца, страница 93

– Пожалуй, что так, – откровенно отвечал Растиньяк. – В ненависти я всегда оказывался прав. И в дружбе также, – добавил он. – Мои враги оказывают мне, может быть, такую же услугу, как и друзья. Я предпринял довольно специальное изучение современного языка и естественных приемов, которыми пользуются для того, чтобы на все нападать или все защищать. Министерское красноречие является общественным усовершенствованием. У кого-нибудь из ваших друзей нехватает ума – говорите о его честности и искренности. Такое-то сочинение тяжеловато – выдавайте его за добросовестную работу. Если книга дурно написана – выхваляйте ее идею. Такой-то ни во что не верит, непостоянен, всегда ускользает от вас, – ба, да он привлекателен, обаятелен, очарователен. Зайдет ли речь о ваших врагах, валите им на голову и живых и мертвых; переиначьте для них все выражения вашего лексикона и будьте столь же прозорливы, открывая их недостатки, как были ловки, выставляя достоинства своих друзей. В этом применении лорнета к нравственному воззрению и заключается тайна наших разговоров и все искусство придворного. Не прибегать к этому, значит сражаться без оружия против людей, закованных в железо, как знаменные рыцари. И я употребляю это средство! А порой даже злоупотребляю им. И вот все уважают и меня и моих друзей, потому что притом и моя шпага стоит моего языка.

Один из усерднейших обожателей Федоры, молодой человек, прославившийся своим нахальством и даже сделавший из него средство успеха, поднял перчатку, столь презрительно брошенную Растиньяком. Говоря обо мне, он стал выше меры превозносить мои таланты и мою личность. Растиньяк забыл упомянуть о таком роде злословия. Эта сардоническая похвала обманула графиню, которая безжалостно напустилась на меня; чтоб позабавить своих друзей, она воспользовалась моими тайнами, притязаниями и надеждами.

– У него есть будущность, – сказал Растиньяк. – Быть может, со временем он окажется в состоянии жестоко отомстить; его таланты по меньшей мере равняются его храбрости; а потому те, кто нападает на него, обнаруживают, по-моему, большую смелость: у него отличная память...

– Да, он даже составляет памятные записки, – сказала графиня, которой, казалось, не нравилось воцарившееся глубокое молчание.

– Памятные записки... мнимой графини, – отвечал Растиньяк. – И чтоб их написать, требуется особого рода храбрость.

– Я уверена, что у него большой запас храбрости: он верен мне, – отвечала она.

Мне ужасно хотелось вдруг явиться посреди насмешников, как тень Банко в "Макбете". Я лишался возлюбленной, но у меня был друг. Любовь, однако, нежданно подсказала мне один из тех подлых и лукавых парадоксов, при помощи которых она умеет утолять все наши страдания.

"Если Федора меня любит, – подумал я, – то разве ей не следует скрывать своей привязанности ко мне под покровом злостной шутки? Ведь сердце так часто изобличает уста во лжи".

Вскоре мой нахальный соперник, оставшись один с графиней, захотел откланяться.

– Как, уже? – сказала она таким ласковым тоном, что я вздрогнул. – Не подарите ли вы мне еще минуты? Неужели вам больше нечего сказать мне, и вы не хотите пожертвовать ради меня каким-нибудь развлечением?

Он ушел.

– Ах, – зевая вскричала она, – все они такие скучные!