Шагреневая кожа - Глава 2. Женщина без сердца, страница 99

– Вы думаете, я так дорожу вашей красотой? – отвечал я, угадывая волновавшие ее мысли. – Ваше лицо сулит мне душу еще более прекрасную, чем вы сами. О, те мужчины, которые в женщине видят только женщину, могут каждый вечер покупать одалисок, достойных сераля, и быть счастливы за дешевую цену... Я был честолюбив, я хотел жить с вами сердце в сердце, с вами, у которой нет сердца. Теперь я это знаю. Если бы вы отдались мужчине, я убил бы его. Но нет; вы полюбили бы его, и эта смерть, быть может, причинила бы вам горе... Как я страдаю! – вскричал я.

– Если вас может успокоить мое обещание, – сказала она смеясь, – то могу вас уверить, что никогда не буду никому принадлежать.

– Но вы оскорбляете самого бога и будете за то наказаны! – воскликнул я, прерывая ее. – Когда-нибудь, лежа на диване, не перенося ни шума, ни света и осужденная жить в некоем гробу, вы будете переносить неслыханные страдания. Когда вы станете отыскивать причину этих медленных и мстительных мук, то вспомните о тех несчастиях, которые вы так щедро рассыпали по дороге! Вы всюду сеяли проклятия, и взамен пожнете ненависть. Мы – собственные свои тиуны, мы – палачи при Правосудии, царствующем на земле и стоящем выше суда человеческого и ниже суда божьего.

– О, – смеясь сказал она, – я, без сомнения, ужасно преступна, оттого что не люблю вас! Но разве это моя вина? Да, я вас не люблю; вы мужчина, и с меня этого довольно. В одиночестве я чувствую себя счастливой, к чему же мне менять жизнь, скажем хотя бы и эгоистическую, на капризы властелина? Брак – таинство, при помощи которого мы только причиняем друг другу горе. Притом я не люблю детей. Разве я вас честно не предупреждала насчет своего характера? Зачем вы не довольствовались моей дружбой? Я хотела бы утешить вас за мучения, которые вам причинила. Не догадавшись сосчитать ваших трехфранковиков; весьма ценю ваши жертвы, но только одна любовь может вознаградить вас за вашу преданность, за вашу деликатность, а я вас так мало люблю, что эта сцена действует на меня неприятно.

– Я чувствую, как я смешон, извините меня, – сказал я ей с кротостью, будучи не в силах удержать слезы. – Я настолько люблю вас, – продолжал я, – что могу с наслаждением выслушать те жестокие слова, которые вы произносите. О, я хотел бы всей своей кровью засвидетельствовать свою любовь!

– Все мужчины, так или иначе, повторяют нам эти классические фразы, – возразила она, продолжая смеяться. – Но, вероятно, очень трудно умереть у наших ног, потому что я всюду натыкаюсь на такие смерти... Уже полночь, позвольте мне отдохнуть.

– И через два часа вы воскликнете: "Боже мой!" – сказал я ей.

– Третьего дня! Да, – смеясь, отвечала она, – я подумала о своем биржевом маклере; я позабыла приказать ему, чтоб он обменял пятипроцентную ренту на трехпроцентную, а днем трехпроцентные упали.

Я глядел на нее взорами, сверкавшими ненавистью. О, я понял, что порою преступление становится поэмой. Без сомнения, привыкнув к самым страстным объяснениям в любви, она уже забыла и мои слезы, и мои слова.

– Выйдете ли вы за пэра Франции? – спокойно спросил я ее.

– Быть может, если он будет вдобавок герцогом.

Я взял шляпу и поклонился.

– Позвольте вас проводить до дверей моих покоев, – сказала она с язвительной иронией в жесте, в положении головы и звуке голоса.

– Честь имею, сударыня.

– Честь имею, сударь.

– Я вас больше не увижу.

– Надеюсь, – отвечал она, дерзко кивнув головой.