Отверженные - Часть первая - ФАНТИНА. Книга седьмая - ДЕЛО ШАНМАТЬЕ - 5. Препятствия, страница 181
Ему чудилось, что теперь Бог за него и проявил свою волю явным образом. Он подумал, что сделал все, что в его силах, и теперь ему останется спокойно вернуться назад.
Если бы разговор его с каретником происходил в комнатах постоялого двора, без свидетелей, дело тем бы и кончилось, и нам, вероятно, не пришлось бы рассказывать происшествия, которые прочтут ниже, но дело в том, что разговор происходил на улице. Всякий уличный разговор непременно соберет кучу любопытных. Всегда найдутся люди, которые только и жаждут зрелищ. Покуда он расспрашивал мастера, несколько прохожих остановились около них. Послушав несколько минут, какой-то мальчик, на которого никто не обратил внимания, отделился от группы и пустился бежать.
В тот момент, когда путешественник, после размышления, решил вернуться назад, ребенок уже возвращался. За ним шла старуха.
– Мой мальчишка сказал мне, что вы желаете нанять кабриолет? – обратилась она к путешественнику.
Эти простые слова, произнесенные старой женщиной, которая вела за руку ребенка, так поразили его, что он облился холодным потом. Он почувствовал, что железная рука, только что отпустившая его, опять появилась во мраке позади, готовая схватить его.
– Да, милая, – отвечал он, – я ищу кабриолет внаймы.
И тотчас же поторопился прибавить:
– Но здесь его не найти, в этой местности.
– Как не найти? – отвечала старуха.
– Где же? – вмешался каретник.
– Да хоть бы у меня.
Он вздрогнул. Роковая рука опять схватила его.
У старухи действительно стояло в сарае что-то вроде плетеной таратайки. Каретник и конюх, в досаде, что путешественник от них ускользает, вмешались в разговор.
– Это ужасная колымага, – уверяли они, – без рессор, прямо на осях; правда, сиденье висит на кожаных ремнях, но только она вся как решето, – колеса заржавели, насквозь прогнили от сырости, – вряд ли она уйдет дальше тильбюри, – сущая колымага, и господин напрасно сделает, если поедет в ней, и т. д., и т. д.
Все это была, положим, правда, но только эта колымага, эта фура, этот предмет, каков бы он ни был, имел пару колес и мог довезти до Арраса.
Он заплатил что следовало, оставил тильбюри в починку у каретника, обещая взять его на обратном пути, велел запрячь белую лошадку в таратайку, сел в нее и продолжил путь, начатый утром.
В ту минуту, когда таратайка тронулась с места, он подумал, что за минуту перед тем он с радостью помышлял, что не придется ему ехать дальше: он вспомнил об этой радости с какой-то досадой и нашел ее нелепой. Чему было радоваться? Что ни говори, ведь он предпринял поездку по своей же доброй воле. Никто его не заставлял.
Когда он выезжал из Гедина, он услышал громкий голос, кричавший ему вслед: "Стой, стой!" Он остановил тележку быстрым движением, в котором было что-то судорожное, лихорадочное, похожее на надежду.
Это кричал мальчишка.
– Сударь, – сказал он, – ведь это я достал вам экипаж!
– Так что же?
– А вы мне ничего не дали.
Он, который обыкновенно так охотно давал всем, нашел это требование наглым и чуть ли не гнусным.
– А, это ты, негодяй! – крикнул он. – Ничего не получишь!
Он стегнул по лошади и покатил крупной рысью.
В Гедине он потерял много времени, и ему захотелось наверстать его. Белая лошадка была молодцом и везла за двоих; но на дворе стоял февраль месяц, перед тем долго шли дожди, дороги стали плохие. К тому же это уже был не тильбюри. Таратайка оказалась неуклюжая и тяжелая, да и дорога шла больше в гору.