Отверженные - Часть первая - ФАНТИНА. Книга первая - ПРАВЕДНИК - 10. Епископ под лучами незнакомого света, страница 29

– Что вы хотите сказать этим?

– Я хочу сказать, что у человека есть тиран – невежество. Я голосовал против этого тирана. Людьми должна руководить только наука...

– А совесть? – перебил епископ.

– Это одно и то же. Совесть – это то прирожденное количество знаний, которыми мы обладаем.

Преосвященный Бьенвеню слушал слегка удивленный: в этой речи было много нового для него.

– Что касается Людовика Шестнадцатого, то я сказал "нет". Я не считаю себя вправе убивать человека, но я признаю долгом искоренять зло. Я голосовал за уничтожение тирании, то есть за уничтожение проституции для женщин, рабства для мужчин и невежества для детей. Голосуя за республику, я голосовал именно за это. Я голосовал за братство, за согласие, за зарю новой жизни. Я помогал низвержению предрассудков и заблуждений. Гибель их порождает свет. Мы уничтожили старый строй: падая, эта старая чаша опрокинулась на человечество и превратилась в источник радости.

– Радости смешанной, – сказал епископ.

– Вы можете сказать – радости тревожной, а теперь, после возврата к прошлому, называемому 1814 годом, радость испарилась. Увы! Признаю, что созидание было неполное, мы разрушили старый порядок фактически, но не могли уничтожить идей, укоренившихся в понятиях людей. Мало уничтожить злоупотребление, надо исправить нравы. Мельница сломана, но ветер остался.

– Вы разрушили, может быть, то, что было и полезно, но я восстаю против разрушения, соединенного со злом.

– У справедливости есть своя злоба, господин епископ, но ее злоба – элемент прогресса. Что бы там ни говорили, но французская революция – движение в высшей степени гуманитарное. Может быть не совершенное, но высокое. Она указала на все общественные язвы, она прояснила умы, она влила в цивилизацию новую живую струю. Она была прекрасна.

Епископ не мог удержаться и пробормотал:

– Да! А девяносто третий год?

Ж. приподнялся со стула и с торжественностью умирающего воскликнул:

– А, вот что! Девяносто третий год! Я так и ждал. Но гроза собиралась в течение пятнадцати столетий, к концу столетия она разразилась. Вы преследуете судом удар грома!

Епископ почувствовал некоторое смущение, но не показал этого.

– Судья говорит во имя справедливости, священник – во имя сострадания, – заметил он, – оно-то и есть высшая справедливость. Громовой удар не должен ошибаться.

И, пристально взглянув на Ж., он прибавил:

– А Людовик Семнадцатый.

– Людовик Семнадцатый?.. Кого вы оплакиваете? – спросил Ж., касаясь руки епископа. – Невинного ребенка?.. Тогда я буду плакать с вами. Но если вы оплакиваете сына Людовика Шестнадцатого, то это еще требует размышления. Мне не менее жаль брата Картуша, неизвестного ребенка, который был повешен только за то, что он был братом Картуша. Повторяю, не менее жаль, чем маленького внука Людовика Пятнадцатого, невинного ребенка, посаженного в Тампль, в тюрьму, только за то, что он имел несчастие быть внуком Людовика Пятнадцатого.

– Мне не нравится, – сказал епископ, – сближение этих имен.

– Картуша и Людовика Семнадцатого?

Оба замолчали. Епископ жалел, что пришел сюда, но вместе с тем он чувствовал какое-то особенное волнение.