Отверженные - Часть третья - МАРИУС. Книга первая - ИЗУЧЕНИЕ ПАРИЖА ПО ОДНОМУ ЕГО АТОМУ - 10. Ессе Paris, ecce homo

[1]

Резюмируем еще раз: парижский гамен в настоящее время то же, чем был когда-то римский graeculus (Грек (презрительно) (лат.).). Это народ-дитя, у которого на лбу морщина вселенной. Гамен прелесть нации и в то же время ее недуг. И недуг, который нужно лечить. А чем? Образованием. Образование оздоровляет. Образование просвещает.

Все лучшее в отношениях людей и общества – результат влияния науки, литературы, искусства, образования. Воспитывайте людей, образовывайте их. Дайте им света, чтобы они согревали вас. Рано или поздно великий вопрос всеобщего образования заявит о себе с непреодолимым авторитетом абсолютной истины. И тогда тем, кто будет управлять, придется выбирать одно из двух: или сынов Франции, или парижских гаменов – яркие лучи света или блуждающие во мраке огоньки.

Гамен – олицетворение Парижа, Париж – олицетворение всего мира. Потому-то Париж – итог всего. Париж – кровля над всем человечеством. Этот удивительный город заключает в себе в миниатюре все старинное и все современное. Тот, кто видит Париж, видит как будто изнанку всей истории, с небом и созвездиями в промежутках.

В Париже есть свой Капитолий – Отель де-Вилль, свой Парфенон – собор Богоматери, свой Авентинский холм – Сент-Антуанское предместье, свой Азинариум – Сорбонна, свой Пантеон – тоже Пантеон, своя Священная дорога – бульвар Итальянцев, своя Башня ветров – общественное мнение. Его майо называется хлыщом, его транстиверинец – жителем предместья, его гаммаль – рыночным носильщиком, его ладзарони – шайкой воров, кокни – фатом.

Все находящееся где бы то ни было есть и в Париже. Торговка рыбой Дюмарсо не уступит зеленщице Эврипида, метатель диска Веян возрождается в канатном плясуне Фориозо, воин Ферапонтигон не отказался бы пойти под руку с гренадером Вадебонкером, старьевщик Дамасипп почувствовал бы себя вполне счастливым в нынешних магазинах старинных вещей, Венсен арестовал бы Сократа и, как Агора, засадил бы в тюрьму Дидро, Гримо де ла Ренер изобрел бы ростбиф на сале, Куртилл – жареного ежа. Под куполом Арки Звезды мы вновь видим трапецию Плавта, глотавший шпаги Песиль, которого встретил Апулей, глотает шпаги и теперь на Новом мосту, племянник Рамо и паразит Куркулион как нельзя более подходящая пара, Эртазил попросил бы Эгрфейля представить его Камбасересу, четыре римских щеголя – Алкесимарх, Федрон, Дьяволус и Агриппа – как будто все живы, и мы видим, как они спускаются с Куртиля в коляске Лабатю, Авл Геллий стоял бы перед Конгрио не больше, чем Шарль Нодье перед Полишинелем. Мартон – не тигрица, но и Пардалиска не была драконом, шут Панталобус высмеивает и теперь в английском кафе гуляку Номентануса; Гермоген – тенор на Елисейских полях, а около него нищий Фразий, одетый паяцем, собирает деньги, надоедливый господин в Тюильри, хватающий вас за пуговицу, заставляет вас повторить через две тысячи лет изречение Фесприона: "Quis properantem me prehendit pallio?" (Кто меня, спешащего, хватает за полу плаща? (лат.).) Сюренское вино подделка альбанского, полный стакан вина Дезожье соответствует большой чаше Балатрона, на кладбище Пер-Лашез мерцают после ночных дождей такие же огоньки, как и на Эсквилине, а могила бедняка, купленная на пять лет, стоит взятого напрокат гроба раба.