Отверженные - Часть третья - МАРИУС. Книга первая - ИЗУЧЕНИЕ ПАРИЖА ПО ОДНОМУ ЕГО АТОМУ - 10. Ессе Paris, ecce homo, страница 425

Найдите хоть что-нибудь, чего не было бы в Париже. Все, что было в чане Трофония, есть и в сосуде Месмера, Эргафилай воскресает в Калиостро, брамин Вазафанта воплощается в графе Сен-Жермене, на кладбище Сен-Медар совершается столько же чудес, как и в мечети Умумиэ в Дамаске.

У Парижа есть свой Эзоп – Майе, своя Канидия – девица Ленорман, Париж вызывает духов, как Дельфы, и так же пугается, когда они являются, он вертит столы, как Додона треножники. Он сажает на трон гризетку, как Рим – куртизанку, и если Людовик XV хуже Клавдия, то г-жа Дюбарри лучше Мессалины. Париж создает небывалый тип, – этот тип существовал, и мы с ним сталкивались, – в котором совмещаются греческая нагота, еврейская скорбь и гасконская шутка. Он сливает в одно Диогена, Иова и Пальяса, одевает призрак в старые номера "Конституционной газеты" и создает Шедрюка Дюкло. Хоть Плутарх и говорит, что "покорность не смягчит тирана", Рим при Сулле и при Домициане все-таки терпел и разбавлял водою вино. Тибр был Летой, если можно верить несколько доктринерской похвале Вара Вибиска: "Contra Gracchos Tiberim habemus. Bibere Tiberim, id est seditionem oblivisci" (Против братьев Гракхов у нас есть река Тибр, а отведать Тибра – это забыть о мятеже (лат.).). Париж выпивает миллион литров воды в день, но это не мешает ему бить при случае в набат и поднимать тревогу.

Но, вообще говоря, Париж добрый малый и легко мирится со всем. Он не предъявляет больших требований к Венере, его Каллипига – готтентотка. Если ему смешно, он готов простить все. Безобразие его забавляет, уродливость – смешит, порок – развлекает. Если вы забавны, вам позволяется быть хоть негодяем. Даже лицемерие, этот верх цинизма, не возмущает Парижа. Он настолько образован, что не зажимает носа от писаний Базиля, а молитва Тартюфа так же мало оскорбляет его, как Горация "икота" Приапа. Каждая черта всемирного лика повторяется в профиле Парижа. Хотя бал в саду Мабиль и не похож на пляски на Яникульском холме, но там торговка старым платьем так же жадно следила за девой Планезиум. Барьер-дю-Комба, конечно, не Колизей, но кулачные бойцы свирепствуют там, как будто в присутствии Цезаря. Сирийская трактирщица привлекательнее тетки Сагэ, но если Виргилий был завсегдатаем римского кабачка, то Давид д'Анжер, Бальзак и Шарле так же часто посещали парижские кабачки.

Париж царит, и гении сверкают в нем. Адонай проносится там в своей молниеносной колеснице о двенадцати колесах, Силен появляется на своем осле, Силен – читайте Рампоно.

Париж – синоним космоса. В нем совмещаются Афины, Рим, Пантен, Сибарис и Иерусалим. Все цивилизации находятся здесь в миниатюре, а также и все варварства. Париж был бы очень недоволен, если бы у него отняли гильотину.

Кусочек Гревской площади – вещь недурная. Чего стоил бы этот вечный праздник без такой приправы? Законы наши очень точно принимают это во внимание, и благодаря им кровь с ножа гильотины падает капля по капле на веселый парижский карнавал.