Отверженные - Часть третья - МАРИУС. Книга четвертая - ОБЩЕСТВО ДРУЗЬЯ АБЕЦЕДЫ - 4. Дальняя комната кафе Мюзен, страница 487

Так разглагольствовал в своем уголке, в задней комнате кафе Мюзен, пьяный Грантэр, задев по дороге судомойку. Боссюэт, протянув к нему руку, хотел заставить его замолчать, но Грантэр не унялся.

– Долой лапы, орел из Mo! – крикнул он. – На меня не подействует твой жест Гиппократа, отвергающего приношения Артаксеркса. Избавляю тебя от труда укрощать меня. К тому же мне грустно. Что могу я сказать вам? Человек плох, человек безобразен. Да, Бог промахнулся, создав этакую сволочь. Бабочка удалась, человек не удался. Толпа – сборище всяких уродств. Кто ни попадись – все негодяи, a femme (Женщина (фр.).) рифмуется с infârme (Бесчестная (фр.).). Да, у меня сплин, осложненный меланхолией и ипохондрией, а потому я злюсь, бешусь, зеваю, скучаю, и потому все мне надоело и опротивело. К черту всех!

– Замолчи же наконец, прописное Р! (Игра слов: "grand R" – "прописное Р", звучит как фамилия Грантэр.) – сказал Боссюэт, который обсуждал с кем-то в сторонке трудный юридический вопрос и запутался среди длинной фразы на судейском жаргоне. Вот выдержка из нее:

"...и я, хоть юрист еще неопытный и, так сказать, прокурор-любитель, поддерживаю нижеследующий тезис: согласно обычному праву Нормандии ежегодно в Михайлов день подати уплачивались сеньору всеми и каждым как с свободных от залога, так и с находящихся под запрещением или отданных в долгосрочную аренду земель, а равно с поместий, спорных и свободных от всяких повинностей или же заложенных и принятых в залог..."

Эхо, грустная нимфа... –

затянул Грантэр.

Около него стоял столик, за которым было очень тихо. Лист бумаги, чернильница и перо между двумя рюмками указывали на то, что здесь сочиняется водевиль. Это важное дело обсуждалось вполголоса, и две трудящиеся головы чуть не касались одна другой.

– Начнем с имен. Раз придуманы имена, найдется и сюжет.

– Верно. Диктуй. Я буду писать.

– Господин Доримон.

– Рантье?

– Конечно. Его дочь Целестина.

– ...тина. Дальше?

– Полковник Севваль.

– Ну, это слишком избито. Я лучше напишу Вальсен.

Рядом с водевилистами сидела еще пара, которая тоже, пользуясь шумом, говорила тихо. Здесь обсуждалась дуэль. Тридцатилетний старик поучал семнадцатилетнего юношу и описывал, с каким противником ему придется иметь дело.

– Черт возьми! Вы должны остерегаться. Он великолепно дерется на шпагах. У него чистая игра. Он ловко нападает, не пропустит ни одного финта, обладает твердостью руки, пылом, задором, верным выпадом и математической защитой, черт побери! И к тому же он левша.

В противоположном углу от того, в котором сидел Грантэр, Жоли и Багорель играли в домино и толковали о любви.

– Какой ты счастливчик! – говорил Жоли. – Твоя возлюбленная всегда смеется.

– И напрасно. Возлюбленной смеяться не полагается. Это подзадоривает изменить ей. Когда видишь ее веселой, не чувствуешь угрызений совести. Другое дело, если она грустна. Тогда как-то совестно обмануть ее.

– Какой ты неблагородный! Так приятно, когда женщина смеется! И вы никогда не ссоритесь!

– Благодаря условию, которое мы заключили. Вступив в священный союз, мы определили друг другу границы и никогда не переступаем их. Вот почему у нас не нарушается мир.

– Во время мира еще больше уясняешь себе счастье,

– А ты, Жоли? В каком положении твоя ссора с мамзель?.. Ты знаешь, о ком я говорю.

– Она дуется на меня с каким-то жестоким упорством.

– А между тем ты, как влюбленный, мог бы растрогать ее своей худобой.

– Увы!