Отверженные - Часть третья - МАРИУС. Книга восьмая - МНИМЫЙ БЕДНЯК - 9. Жондретт чуть не плачет

В мансарде было так темно, что всякому, входившему в нее, казалось, будто он попал в подвал. Поэтому Леблан и его дочь шли вперед несколько нерешительно, с трудом различая окружающие их туманные фигуры, тогда как хозяева, привыкшие к темноте, отлично видели и разглядывали их.

Господин Леблан подошел к Жондретту и, взглянув на него своими добрыми грустными глазами, сказал:

– В этом свертке вы найдете новую одежду, чулки и шерстяные одеяла.

– Наш ангел-благотворитель осыпает нас благодеяниями! – сказал Жондретт, кланяясь чуть не до земли.

И в то время как посетители осматривали его убогое жилище, он быстро шепнул старшей дочери:

– Ну что? Не правду я говорил? Тряпье, а не деньги! Они все на один покрой. А кстати, какой фамилией было подписано письмо к этому старому олуху?

– Фабанту, – отвечала дочь.

– Драматический артист? Так.

Жондретт как раз вовремя получил нужные сведения, так как в эту самую минуту господин Леблан обернулся к нему и сказал, очевидно, забыв его фамилию:

– Я вижу, что вы находитесь в ужасном положении, господин...

– Фабанту, – подсказал ему Жондретт.

– Да, Фабанту, теперь я припоминаю.

– Драматический артист, сударь, пользовавшийся когда-то большим успехом.

И, считая минуту подходящей, чтобы обойти благотворителя, Жондретт воскликнул голосом, в котором слышалось и самодовольство ярмарочного фигляра, и смирение нищего на большой дороге:

– Ученик Тальма, сударь! Я ученик Тальма! Счастье когда-то улыбалось мне, теперь пришла очередь несчастья. Вы видите, благодетель, у нас нет ни хлеба, ни топлива! Мои бедные девочки сидят без огня! У моего единственного стула нет сиденья! Оконное стекло разбито и в такую погоду! Моя жена в постели – больна.

– Бедная женщина! – сказал Леблан.

– Моя младшая дочь поранила руку! – прибавил Жондретт. Девочка, отвлеченная прибытием незнакомых посетителей, так засмотрелась на "барышню", что перестала плакать.

– Да плачь же! Реви! – шепнул ей Жондретт.

И, говоря это, он ущипнул ее за больную руку. Все это было проделано с ловкостью фокусника.

Девочка громко зарыдала.

Прелестная молодая девушка, которую Мариус называл в своем сердце "моя Урсула", торопливо подошла к ней.

– Бедное, милое дитя! – сказала она.

– Посмотрите, добрая барышня, – продолжал Жондретт, – у нее вся рука в крови! Это все наделала машина – бедная девочка ходила работать за шесть су в день. А теперь, может быть, придется отнять ей руку!

– Неужели? – тревожно спросил Леблан.

Девочка, приняв слова отца за чистую монету, зарыдала еще громче.

– Увы, это верно, благодетель! – отвечал Жондретт.

В течение нескольких минут он как-то странно приглядывался к "благодетелю".

Разговаривая с ним, он в то же время внимательно всматривался в него, точно стараясь припомнить что-то. Наконец, воспользовавшись минутой, когда посетители с участием расспрашивали его младшую Дочь о ее больной руке, он прошел мимо жены, которая с тупым и удрученным лицом лежала на постели, и быстро шепнул ей:

– Посмотри повнимательнее на этого человека!

И затем, повернувшись к Леблану, продолжал жалобным тоном: