Отверженные - Часть четвертая - ИДИЛЛИЯ УЛИЦЫ ПЛЮМЭ И ЭПОПЕЯ УЛИЦЫ СЕН-ДЕНИ. Книга первая. НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ИСТОРИИ - 5. Факты, служащие основой истории, но не признаваемые ею, страница 614
Люди входили в трактир, пили и, выходя, говорили, обращаясь к трактирщику: "Революция заплатит стоимость".
У трактирщика на улице Шаронн избирали уполномоченных революции. Записки с именами тайком писались в каскетках рабочих. Рабочие собирались у одного фехтовальщика, дававшего уроки на улице де Котт. Роль оружия там играли палки, дубинки, эспадроны и шпаги. И однажды наконечники с подлинного оружия были сняты.
Один рабочий сказал: "Нас двадцать пять человек, но меня не считают, так как я иду за машину". Впоследствии эта "машина" прославилась: это был Кениссэ. Некоторые замыслы понемногу стали до странности очевидными. Какая-то женщина, разговаривая у открытой двери, сказала соседке: "Уже давно вовсю идет работа по изготовлению зарядов".
На улицах открыто читались прокламации, обращенные к национальной гвардии округов. Одна из них содержала подпись: "Бюрто – виноторговец".
Однажды у дверей лавочки на рынке Ленуар какой-то бородатый прохожий с итальянским акцентом влез на тумбу и громко читал послание, исходившее, казалось, от какого-то тайного правительства. Толпа, стоявшая вокруг, аплодировала. Записаны были те места его речи, которые более всего взволновали слушателей: "Нашему учению ставят препятствия, наши воззвания разорваны, наши глашатаи схвачены и посажены в тюрьму... Будущее народа выковывается в наших темных рядах... Вот вам пределы, положенные каждому: хочешь ли ты идти вперед или попятишься, на чьей ты стороне: революции или контрреволюции. Ибо в нашу эпоху нельзя оставаться неподвижным. Надо выбрать – с народом ты или против народа. В тот день, когда мы не будем вам более нужны, вы можете нас сменить, но теперь помогите нам идти вперед".
Все это говорилось среди бела дня. Другой случай такой же смелости: 4 апреля 1832 года некий прохожий, вскочив на тумбу на углу улицы Сен-Маргерит, закричал: "Я бабувист!" Но народ чуял Бабефа в другом человеке: это был Жискэ. Говоривший эти слова восклицал далее: "Долой собственность! Левая оппозиция – это трусы и предатели. Она демократична, чтобы не быть битой, она роялистка, чтобы не сражаться. Граждане рабочие, бойтесь наших республиканцев! Не верьте им!"
– Замолчи, полицейский шпик! – крикнул ему один рабочий. Этот возглас прекратил дискуссию.
Происходили и таинственные случаи. На склоне дня один рабочий повстречал у канала "хорошо сложенного" человека, который обратился к нему с вопросом:
– Куда идешь, гражданин?
– Сударь, – ответил рабочий, – я не имею чести вас знать.
– Но я тебя знаю, – сказал незнакомец и добавил: – Не бойся, я уполномоченный Комитета. Тебя подозревают и называют ненадежным. Ты знаешь, что если ты что-нибудь раскроешь, то на тебя есть глаз.
С этими словами, пожав руку рабочему, он ушел, произнеся только:
– Мы скоро увидимся.
Полиция прислушивалась не только в кабачках, но и на улицах к странным диалогам:
– Прими поскорее, – говорил ткач столяру.
– Почему?
– Там надо сделать выстрел.
Двое прохожих в рваных одеждах обменивались репликами, весьма замечательными по родству с языком Жакерии:
– Ну, а кто нами правит-то?
– Да вот этот господин Филипп!
– Нет! Правит буржуазия!
Вы сделаете ошибку, думая, что автор придает слову "Жакерия" дурной смысл. Жаки – это были бедняки. В другой раз двое проходящих говорили друг с другом:
– У нас есть прекрасный план атаки!