Отверженные - Часть четвертая - ИДИЛЛИЯ УЛИЦЫ ПЛЮМЭ И ЭПОПЕЯ УЛИЦЫ СЕН-ДЕНИ. Книга третья. ДОМ НА УЛИЦЕ ПЛЮМЭ - 4. Смена решеток, страница 647

Впрочем, повторяем, когда Козетта переехала в дом на улице Плюмэ, она была еще ребенком. Жан Вальжан передал запущенный сад в ее полное распоряжение, сказав, что она может делать в нем все, что хочет. Козетта была в восторге от этого. Она весело бегала по саду, обшарила там все кусты и перевернула все камни в поисках за "зверьками", играла там, как настоящее дитя, пока еще не наступила пора любовных грез. Она любила этот сад пока еще за копошившийся у нее под ногами мир насекомых, в ожидании того, когда полюбит его ради звезд, ярко сиявших по ночам над ее головой сквозь сень зеленых ветвей.

Притом она любила своего отца, то есть Жана Вальжана, любила его всей душой, с наивной детской страстностью, делавшей для нее общество добродушного старика желанным и приятным. Читатели помнят, что Мадлен много читал. Жан Вальжан продолжал чтение и достиг того, что умел быть интересным рассказчиком; в этом скромном человеке таилось много ума и прекрасных способностей, которые он старался сам развить в тиши. В его характере оставалось ровно настолько строгости, чтобы обуздывать его излишнюю доброту. Это был человек твердого ума, но мягкого сердца. Во время своих прогулок вдвоем с Козеттой по Люксембургскому саду он подробно толковал ей обо всем, что знал из книг и из личного горького опыта. Слушая старика, девочка в то же время с любопытством озиралась по сторонам.

Этот простой человек так же хорошо удовлетворял ее умственным запросам, как запущенный сад – ее чувству. Набегавшись до устали за бабочками, она, вся запыхавшись, прибегала к старику и кричала: "Ах, как я устала!" – и он нежно целовал ее в лоб.

Козетта положительно обожала старика и следовала за ним как тень. Где был Жан Вальжан, там было всего приятнее и для нее. Так как Жан Вальжан не жил ни в павильоне, ни в саду, то она чувствовала себя лучше на заднем вымощенном дворе, чем в полном цветов саду, и в маленьком домике с убогой мебелью, чем в большой гостиной, покрытой коврами и уставленной удобной мягкой мебелью. Жану Вальжану с улыбкой счастья, вызываемого тем, что его так часто тревожили, то и дело приходилось говорить:

– Да ступай же к себе, Козетта! Позволь мне немножко побыть одному.

Она каждый день журила его с истинно детской нежностью:

– Отец, что это у тебя как холодно? Почему ты не постелешь на полу ковра и никогда не топишь?

– Потому, милая девочка, – отвечал он, – что есть много людей, несравненно более меня достойных, у которых над головой нет даже крова.

– Почему же тогда у меня так тепло и есть все, что нужно?

– Потому, что ты женщина и ребенок.

– Вот еще! Значит, мужчины обязательно должны мерзнуть и жить дурно?

– Некоторые – да.

А то, бывало, она скажет ему:

– Отец, почему ты ешь такой гадкий хлеб?

– Потому что так нужно, дочка.

– Ну, раз ты его ешь, значит, и я буду есть.

После этого Жан Вальжан тоже принимался есть белый хлеб, чтобы Козетта не была вынуждена есть черный.