Отверженные - Часть четвертая - ИДИЛЛИЯ УЛИЦЫ ПЛЮМЭ И ЭПОПЕЯ УЛИЦЫ СЕН-ДЕНИ. Книга восьмая. ВОСТОРГИ И ПЕЧАЛИ - 4. Кеб по-английски значит экипаж, а на воровском жаргоне - собака, страница 743
– Делайте что хотите, но вы не войдете сюда! – сказала она. – Я не собака, я волчица, потому что родилась я от волка. Вас шестеро, но мне совершенно все равно, сколько бы вас ни было. Я хоть и женщина, но нисколько не боюсь вас, так и знайте!.. Говорю вам: вы не войдете в дом, потому что я этого не хочу. Как только вы подойдете поближе, я залаю. "Кеб" – это я сама. Плевать я на всех вас хочу, вот что! Убирайтесь, откуда пришли! Мне надоело с вами возиться! Ступайте, куда глаза глядят. А этот дом прошу не трогать, иначе вы будете иметь дело со мной... Ваши ножи мне тоже не страшны: я одним своим старым башмаком сделаю вам больше вреда, чем вы мне своими ножами... Ну, попробуйте-ка подойти сюда! – Она сама смело подвинулась на шаг вперед к разбойникам и с прежним смехом продолжала: – Честное слово, я нисколько не боюсь вас! Мне ничего не страшно. Дураки вы, если воображаете, что можете испугать такую девку, как я! Да и чего мне бояться?.. Не все же такие, как ваши любовницы, которые со страха залезают под кровать, как только вы заорете на них! Нет, я не из таких мокрых куриц! Даже вас не боюсь, дорогой папенька! – добавила она, устремив на Тенардье пристальный взгляд своих горевших глаз, и, обводя страшными глазами разгневанного призрака остальных грабителей, она после короткой передышки продолжала: – Мне решительно все равно, подберут ли меня завтра утром на улице Плюмэ, зарезанной отцом, найдут ли через год сетями в Сен-Клу или возле Лебединого острова, плавающей посреди гнилых пробок и утопленных собак...
Голос ее был перехвачен припадком сухого кашля. Слышно было, как в ее узкой, впалой груди что-то хрипит и свистит.
С трудом откашлявшись, она снова заговорила:
– Стоит мне только крикнуть – и вы опять защеголяете в браслетах и ошейниках... Вас шестеро, а за мною весь свет.
Тенардье опять порывался подойти к ней.
– Говорят тебе, не лезь! – крикнула она.
Он остался на месте и по возможности мягко сказал:
– Ладно, ладно, не подойду. Только не кричи так... Дочка, почему ты хочешь помешать нашей работе? Нужно же нам жить чем-нибудь... Не жаль тебе своего бедного отца?
– Полно вздор городить! – презрительно сказала Эпонина.
– Я спрашиваю тебя: чем же мы будем жить? Чем питаться?
– Коли нечем – издыхайте!
Проговорив эти жестокие слова, Эпонина опять уселась на фундаменте решетки и тихо запела припев из Беранже:
И ручка так нежна,
И ножка так стройна,
А время пропадает...
Подперев голову рукой, облокоченной на колено, она с видом полнейшего равнодушия стала покачивать ногой. Сквозь изодранное платье виднелись ее костлявые ключицы. Свет соседнего фонаря падал на ее лицо и фигуру. Она вся дышала непоколебимым спокойствием и твердой решимостью.
Беглецы, насупленные и смущенные тем, что их держит в руках девчонка, столпились в тени, бросаемой фонарным столбом, и начали совещаться, униженные и горящие злобою, в недоумении подергивая плечами. Эпонина наблюдала за ними спокойным и суровым взглядом.