Отверженные - Часть четвертая - ИДИЛЛИЯ УЛИЦЫ ПЛЮМЭ И ЭПОПЕЯ УЛИЦЫ СЕН-ДЕНИ. Книга восьмая. ВОСТОРГИ И ПЕЧАЛИ - 6. Благоразумие Мариуса доходит до того, что он вручает Козетте свой адрес, страница 749

– Как же мне не плакать, когда, быть может, придется уехать, а ты не можешь ехать за нами!

– Ты любишь меня? – продолжал он.

Рыдая, она ответила ему тем райским словом, которое особенно нежно звучит именно сквозь слезы:

– Я обожаю тебя!

Он продолжал голосом, проникнутым беспредельной нежностью:

– Не плачь же! Ради своей любви ко мне не плачь.

– А ты любишь меня? – спросила она.

– Козетта, – сказал он, взяв ее за руку, – я никогда никому не давал честного слова, потому что боюсь напрасно давать его. Я постоянно чувствую возле себя близость отца. Но тебе я смело даю это честное слово, что, если ты уедешь, я умру.

В тоне этих слов было столько торжественности, столько спокойного величия и грусти, что Козетта невольно задрожала. Она ощутила тот внутренний холод, который производится мелькнувшей мимо нас неподкупной истиной.

Потрясенная до глубины души, Козетта перестала плакать.

– Теперь вот что, – сказал Мариус, – завтра меня не жди.

– Почему?

– Жди меня только послезавтра.

– Но почему же?

– Тогда узнаешь.

– Прожить целый день, не видя тебя? Да это невозможно!

– Пожертвуем одним днем, чтобы завоевать себе, быть может, целую жизнь... Да, – добавил Мариус как бы про себя, – этот человек никогда не изменяет своим привычкам и принимает только вечером.

– О ком ты говоришь? – спросила Козетта.

– Я?.. Я ни о ком не говорю.

– На что же ты надеешься?

– Подожди до послезавтра, тогда узнаешь,

– Ты этого хочешь?

– Да, Козетта.

Приподнявшись на цыпочки, чтобы быть повыше, она взяла обеими руками его голову и старалась прочесть в его глазах, какого рода он питает надежду.

– Да, вот что еще, – продолжал молодой человек, – на всякий случай тебе необходимо знать мой адрес. Мало ли что может случиться. Я живу у своего приятеля Курфейрака, улица Веррери, номер шестнадцать!

Он пошарил в кармане, достал перочинный ножик и его лезвием нацарапал на штукатурке стены: "Улица Веррери, No 16". Козетта снова заглянула ему в глаза.

– Скажи мне, что ты задумал, Мариус, – умоляла она. – Ради бога скажи, чтобы я могла спокойно спать эту ночь!

– Я думаю только о том, что невозможно, чтобы Бог захотел нас разлучить. Жди меня послезавтра – вот все, что я могу пока сказать.

– Что я буду делать до тех пор? – жалобно проговорила Козетта. – Тебе хорошо: ты на свободе и можешь идти куда хочешь... Какие счастливцы мужчины! А я должна оставаться в четырех стенах одна-одинешенька! Ах, как мне будет грустно! Что же ты будешь делать завтра вечером?

– Кое-что попытаюсь сделать.

– В таком случае я буду молиться Богу, чтобы он помог тебе. Я не стану расспрашивать тебя больше, раз ты не хочешь сказать сам. Ты – мой господин, и я буду слушаться тебя во всем. Завтра я весь вечер буду петь из "Эврианты" то самое, что тебе так понравилось, когда ты потихоньку подслушивал у меня под окном. Но послезавтра приходи пораньше. Буду ждать тебя ровно в девять часов, так и помни... Господи, как плохо, что дни такие длинные! Слышишь, ровно в девять часов я буду здесь, в саду!

– И я тоже.

И молча, движимые одной и той же мыслью, увлеченные теми электрическими токами, которые держат любящих в беспрерывном общении, упоенные нежностью даже в горе, они, сами того не замечая, упали друг другу в объятия и слились устами, между тем как их полные восторга и слез глаза созерцали звездное небо.

Когда Мариус вышел из сада, улица была пуста. В эту-то именно минуту Эпонина и кралась вслед грабителям, направлявшимся к бульвару.