Отверженные - Часть первая - ФАНТИНА. Книга третья - 1817 ГОД - 2. Двойной квартет

Эти парижане были: один – из Тулузы, другой – из Лиможа, третий – из Кагора, четвертый – из Монтобана, но они были студенты, а студент и парижанин синонимы – учиться в Париже то же, что родиться там.

Эти молодые люди не были замечательны ничем; каждому случалось видеть такие лица – это были типичные представители первого встречного: не добрые и не злые, не ученые и не невежды, не гении и не дураки, красивые весенней красотой, называемой двадцатилетним возрастом. Они были первыми попавшимися Оскарами, – Артуров в эту эпоху еще не было. "Воскурите аравийские ароматы! – гласил модный романс. – Идет Оскар! Идет Оскар! Я увижу его!" Головы были наполнены Оссианом, элегантность была скандинавская и каледонская, чистокровный английский жанр должен был явиться позднее и первый Артур – Веллингтон – совсем недавно одержал победу при Ватерлоо.

Наших Оскаров звали: одного – Феликс Толомьес из Тулузы; второго – Листолье из Кагора, третьего – Фамейль из Лиможа и четвертого – Блашвелль из Монтобана. Естественно, у каждого была возлюбленная. Блашвелль любил Февуриту, получившую прозвище благодаря поездке в Англию; Листолье обожал Далию, выбравшую псевдонимом имя цветка; Фамейль поклонялся Зефине, уменьшительное от Жозефины; Толомьес обладал Фантиной, прозванной Белокурой вследствие золотистого цвета волос. Февурита, Далия, Зефина и Фантина были четыре восхитительных создания, от которых веяло ароматом веселости; они были швеи, не оставившие еще окончательно иглы, слегка оторванные от работы любовью, но сохранившие еще на лице следы трудовой простоты и в душе луч чистоты, остающейся у женщин после первого падения. Одну из четырех называли "молодой", потому что она была младшая, а еще одну – "старухой"; "старухе" было двадцать три года. Ничего не утаивая, следует сказать, что три из них были опытнее, легкомысленнее и более закружившиеся в столичном вихре, чем Фантина-Белокурая, переживавшая первое увлечение.

Далия, Зефина и, в особенности, Февурита не могли похвастаться тем же. В их только что начинавшемся романе был уже не один эпизод, и любовник, называвшийся в первой главе Адольфом, являлся Альфонсом во второй и Густавом – в третьей. Бедность и кокетство – плохие советницы, одна – пилит, другая – льстит; а красивым дочерям народа они обе нашептывают поочередно советы. Плохо оберегаемые души слушаются их. Отсюда их падение и бросание в них камнями. Им колют глаза блеском всего непорочного и неприступного. Увы! Что бы сталось с Юнгфрау, если бы она могла ощущать голод?

Зефина и Далия преклонялись перед Февуритой, ездившей в Англию. Она рано обзавелась хозяйством. Отец ее был старый учитель арифметики, грубый гасконец, холостой, бегавший по ученикам, несмотря на преклонный возраст. Учитель в своей молодости увидел однажды, как платье одной горничной зацепилось за каминную решетку; это приключение заронило в нем искру любви. Результатом этого обстоятельства стала Февурита. Время от времени она встречалась с отцом – он ей кланялся. В одно прекрасное утро к ней вошла старуха, с виду ханжа, и сказала ей:

– Вы меня не знаете, барышня?

– Нет.

– Я твоя мать.