В Москве белокаменной жил один парень в работниках; задумал на лето в деревню идти и стал просить у хозяина расчета. Только не много пришлось ему получать денег, всего-навсего один полтинник. Взял он этот полтинник и пошел за Калужскую заставу; смотрит – сидит на валу слепой нищий и просит Христовым именем подаяния. Мужик подумал-подумал и сжалился; подал ему полтинник и сказывает:
– Это, старичок, полтинник; прими из него Христа ради семитку, а сорок восемь копеек дай мне сдачи.
Слепой положил полтинник в свою мошну и снова затянул:
– Православные христиане, подайте Христа ради слепому-невидущему!
– Что ж ты, старик? Подавай мне сдачу.
А он будто не слышит:
– Ничего, родимый! Еще солнышко высоко, успею до двора помаленьку добрести.
– Оглох, что ли? Мне самому идти добрых сорок верст, деньги в дороге-то надобны!
Взяло мужика горе пуще острого ножа:
– Эй, – говорит, – старый черт! Подавай сдачу; не то я с тобой разделаюсь по-своему!
И начал его поворачивать на все стороны. Слепой во всю глотку закричал:
– Батюшки, грабят! Караул, караул!
Побоялся мужик беды нажить, бросил слепого; лучше, думает про себя, от греха уйти, а то не ровен час – прибегут караульные, да еще в город поведут! Отошел шагов с десяток али больше, остановился на дороге и все глядит на нищего: жалко, вишь, своих трудовых денег! А тот слепой на двух костылях ходил, и оба костыля при нем лежали: один с правого боку, другой с левого. Разгорелось у мужика сердце, рад всякое зло ему сделать: "Постой же, хоть костыль унесу да посмотрю, как-то ты домой поплетешься!" Вот подобрался потихонечку и утащил костыль; а слепой посидел немного времени, вылупил свои бельмы на солнце и говорит:
– Ну, солнышко не больно высоко; чай, время и домой собираться. Эй вы, костылики, мои батюшки! Не пора ли ко двору идти?
Стал он шарить с обеих сторон: слева-то костыль тут, а справа-то нету: "Уж этот мне костыль давно опостыл! Никогда его сразу не ощупаю". Пошарил-пошарил и говорит сам с собой: "Знать, кто-нибудь надо мною шутку сшутил! Да ничего: и на одном добреду". Встал и поплелся на одном костыле; следом за ним пошел и мужик.
Шли, шли; недалече от деревни, у самого-таки перелеска, стоят две старых избушки. Подошел слепой к одной избушке, распоясался, снял с пояса ключ и отпер свою келью; только он отворил дверь настежь – а мужик поскорей туда, забрался наперед его, сел на лавку и дух притаил. "Посмотрю, – думает, – что дальше будет?" Вот слепой пошел в избушку, наложил на дверь изнутри крючок, оборотился к переднему углу и помолился на святые иконы; опосля бросил кушак с шапкою на прилавок и полез под печку – так и загремели сковородни да ухваты. Маленько погодя тащит оттудова бочонок; вытащил, поставил на стол и начал вытряхать из мошны набранные деньги да в бочонок класть; у того бочонка сбоку горлышко было малое – так, чтобы медному пятаку пролезть. Покидал туда деньги, а сам таково слово вымолвил: "Слава богу! Насилу пятьсот доровнял; да спасибо и тому молодцу, что полтинник дал; кабы не он под руку попался, еще дня три просидел бы на дороге".
Усмехнулся слепой, сел на пол, раскорячился и ну покатывать бочонок с деньгами: покатит его от себя, а он ударится об стенку да назад к нему. "Дай подсоблю ему, – думает мужик, – полно ему, старому черту, куражиться!" – и тотчас к рукам прибрал бочонок с деньгами.