Вся серебристой млела дрожью –
Посмотри, как дремлют ивы;
Благочестивая жена
Свои торжественные своды
Она мила – скажу меж нами –
– Погодите, вы еще успеете дать показание, – говорит мировой, – а теперь пусть Пришибеев продолжает. Продолжайте, Пришибеев!
Меж тем как генерал Орлов –
Озарен был сумрак мрачный
Я на дудочке играю,
Но ими дорожит мое воспоминанье;
Не дорого ценю я громкие права,
Когда, к мечтательному миру
То не красный голубь метнулся
– Кто вам поверит? – продолжал возмущаться Скворцов. – Эксплуатировать симпатии общества к сельским учителям и студентам – ведь это так низко, подло, грязно! Возмутительно!
Идет, темнея, в сумрак летней ночи,
При сих словах Сильвио встал, бросил об пол свою фуражку и стал ходить взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно; странные, противуположные чувства волновали меня.
Ветер шумит по печам.
Влачится к юности далекой,
Мы с дрожью страсти и печали,
И, еще раз громко зевнув, опрокинулся на спину и затих. Затихли и остальные, и крепкий сон здоровой усталости охватил их неподвижные тела. Сквозь тяжелую дрему Петр видел смутно что-то белое, наклонившееся над ним, и чей-то голос прозвучал и погас, не оставив следа в его помраченном сознании.
