Могу в глаза твои взглянуть.
Смирдин меня в беду поверг;
И холодный туман на полях
Скажи мне, ветка Палестины:
Привет тебе, знакомец мой кудрявый!
Иной ведь и сокол по виду,
Добра чужого не желать
Катерине Алексеевне Андреевой
В дни, как на небе толпилась
Ручей, виющийся по светлому песку,
На другой день утром, ровно в пять часов, незнакомцы были уже в трактире. В этот раз они явились с портфелями, книгами и какими-то футлярами странной формы. В их речах и движениях были заметны волнение и спешка. Он, то есть не иностранец, сказал:
Мрамор гробницы его – в скорбной толпе кипарисов:
Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещенный этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же, изумленные, стали как камни.
Торчит журавль над шахтой под горой.
Из глубокой печали восстать.
И скроет свой восторг безмерный
Он хладен, скучен, бесполезен –
И все еще больна ты мною...
Бахус будет дома,
Отцвели кувшинки,
