Зажглась река, как золото; старуха
Не ослеплен я музою моею:
В двенадцатом году дрожал,
Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них исподлобья. После вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили одного с девочками. Неловко было молчать. Он сурово кашлянул, потер правой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил:
Вонмигласов сидит минуту неподвижно, словно без чувств. Он ошеломлен... Глаза его тупо глядят в пространство, на бледном лице пот.
Да что он за постник? Сам же к нам навязался в товарищи, неведомо кто, неведомо откуда, – да еще и спесивится; может быть, кобылу нюхал...
И удивительнее всего было то, что его отлично понимали остальные приказчики и покупатели. Звали его Иван Васильич Початкин, и родом он был из Каширы. Теперь, поздравляя Лаптева, он выразился так:
И звонко под его блистающим копытом
Под темной лазурью суровых небес
Я готов во мраке ночи
Как в небесах, объятых тяжким сном,
Разгадку найди.
Дни мрачных бурь, дни горьких искушений...
Да будет с ним благословенье
– Я давно не подходил к вашему окну, – произнес потрясенный рассказом Ива Стильтон, – давно... очень давно. Но мне теперь кажется, что там все еще горит зеленая лампа... лампа, озаряющая темноту ночи... Простите меня.
Внимает он привычным ухом
Овидий, я живу близ тихих берегов,
О, спутник вечного романа,
Все как было, все как вечно.
Вкруг дома твоего и взор к окну возводит?
