Вот, друг, плоды моей небрежной музы!
Благословляю новоселье,
Коварной жизнью недовольный,
Я давно замечал этот серенький дом,
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Осенний день в лиловой крупной зыби
Бог весть за что философы, пииты
Я к вашим возвращусь полям,
В поле была раскинута зеленая бухарская палатка, в которой собрались киргизские старшины из разных аулов, казы, и даже приехал сам бий. Простой народ усыпал все поле. Выехали скоро на чудных конях женихи Мэчит и много простых джигитов, а последним выехал Бухарбай на своей Ак-Бозат.
И с первым блеском молньи яркой,
И, молчанью внимая, я тихо склонялся
Не столь, может, в горе, сколько в людях: светлее жить стали, многое узнали, о чем нам, старикам, и не снилось. Ну, и орудия другая – не обушок с лопатой, а много способнее.
Что стоишь нагнувшись под метелью белой?
– А-а! Колесо, колесо!.. Знаю... – оживлялся Ярмола и старательно рисовал на бумаге вытянутую вверх фигуру, весьма похожую очертаниями на Каспийское море. Окончивши этот труд, он некоторое время молча любовался им, наклоняя голову то на левый, то на правый бок и щуря глаза.
Над рощами вздвигалась как стена,
И не вижу мерцания дня.
Однажды женщины Эрота отодрали;
Перед Тобой, моя Душа.
Старый сад всю ночь гудел угрюмо,
