Маленькая

..."И была она, браток, телом-ту ма-аленькая!.." Каждый раз, как я вспоминаю эту фразу, из дали прошлого мне улыбаются две пары подслеповатых, старческих глаз, улыбаются такой тихой, ласковой улыбкой любви, сожаления, и в ушах звучат два надтреснутые голоса, одинаково характерно подчеркивавшие то обстоятельство, что "она" была ма-аленькая!..

А старуха на ходу ласково оглянула меня добрыми, когда-то голубыми глазами и, добродушно улыбаясь, добавила, вздыхая:

– Мы-то? Ничего! Пока двигаемся... ползем божьей милостью!..

– Ну что ж? – согласилась та.

Мы заговорили о земле и о жестокой зависимости от нее крестьянской судьбы. Старуха слушала нас и вздыхала, порой вставляя в наши речи хорошее, опытное слово.

И оба они вдруг замолчали.

– Тут... вспоминаем об одной...

– Ма-анинькая така была телом-ту!..

– На кватеру, стало быть, кому-нибудь! – пояснила старуха.

– А сама така ма-анинькая...

– А она, слышь ты, отколе-то отсудова...

– Печь-то у нас бо-ольша... да те-епла... – сокрушенно вздохнула старуха.

– И вся-то она, как мыша... гладка да кругла...

– Кататся тебе по избе-то, как клубок, и гоношит, и гоношит... И то и это... и то поставит так, и это эдак... "Лохань с помоем вод, свиньям, говорит, тащите..." Да сама ее и хвати ручонками-те, да осклизнулась... да по плечи руки-те в по-омои-то будух! Ах ты...

– Целует их прямо в рыла!..

– В пот, бывало, вгонит...

– Да в слезы... Уж ревит, ревит, так это ее сподымя бьет. Кружишься, кружишься около-то ее... Чего ей? Непонятно... Хоть сама плачь. И плачешь, бывало... не знай о чем. Обоймешь ее да и зальешься вместе...

– Какое! С виду ежели давать, никак не больше двенадцати...

– Чего? Девица она была сочная... А што малоросла, так это рази что в упрек ей?

Поспорив, старики оба и сразу замолчали.