..."И была она, браток, телом-ту ма-аленькая!.." Каждый раз, как я вспоминаю эту фразу, из дали прошлого мне улыбаются две пары подслеповатых, старческих глаз, улыбаются такой тихой, ласковой улыбкой любви, сожаления, и в ушах звучат два надтреснутые голоса, одинаково характерно подчеркивавшие то обстоятельство, что "она" была ма-аленькая!..
И мне делается так хорошо и легко от этого воспоминания, лучшего за все десять месяцев моего хождения пешком по кривым дорогам нашей родины, такой большой и такой печальной...
По пути из Задонска в Воронеж я догнал двух богомольцев – старика и старуху. Обоим им с виду было лет полтораста; они шли так медленно и неумело, тяжело двигая ступни по горячей пыли дороги, и оба имели в физиономиях и в одежде еле уловимое нечто; это нечто сразу позволяло заметить, что старики идут издалека.
– Из Тобольской губернии шагам... со господней помочью! – подтвердил старик мое предположение.
А старуха на ходу ласково оглянула меня добрыми, когда-то голубыми глазами и, добродушно улыбаясь, добавила, вздыхая:
– Из самого Н-ского заводу, деревеньки Лысой будем мы с отцом-то!
– То-то, чай изустали?
– Мы-то? Ничего! Пока двигаемся... ползем божьей милостью!..
– По обету, что ли, али так, старости ради?
– По обету, браток... Обещанье, значит, дали киевским и соловецким угодникам божиим... Да... – снова подтвердил старик. – Мать! посядем, вздохнем маленько? – обратился он к спутнице.
– Ну что ж? – согласилась та.
И вот мы сели в тень от старой придорожной ветлы. День был жаркий, небо безоблачно, впереди и сзади нас извивалась дорога и уходила в дали, завешенные знойной мглой. Кругом было пустынно и тихо. По оба бока дороги неподвижно стояла чахлая рожь.
– Высосали землю-то!.. – сказал старик, подавая мне несколько сорванных колосьев.
Мы заговорили о земле и о жестокой зависимости от нее крестьянской судьбы. Старуха слушала нас и вздыхала, порой вставляя в наши речи хорошее, опытное слово.
– Кабы жива была она, сколько бы нанудила сердечко свое на таком-ту поле! – вдруг сказала старуха, оглянувшись вокруг на полосы низенькой выгоревшей ржи, испещренные плешинами.
– Да-а! уж порадела бы... – качнул головой старик.
И оба они вдруг замолчали.
– О ком это вы? – спросил я.
Старик добродушно улыбнулся.
– Тут... вспоминаем об одной...
– Стоялка наша была... барышня... – вздохнула старуха.
И вдруг оба они, глядя на меня, точно сговорясь между собой, протянули медленно и жалостно, в унисон друг другу:
– Ма-анинькая така была телом-ту!..
Это было странно и очень больно резнуло меня по сердцу. Нечто заупокойное звучало в их старых голосах... А они вдруг, торопясь и перебивая друг друга, стали рассказывать так быстро, что мне, сидевшему среди них, оставалось только поворачивать голову от одного рассказчика к другому.
– Привез ее к нам урядник и сдал, значит, старосте. "Определи ее на постой", говорит...
– На кватеру, стало быть, кому-нибудь! – пояснила старуха.
– Ее к нам и определили...
– Глядим, – красная вся... дрожит с холоду-то...
– А сама така ма-анинькая...
– Аж в слезы мы...
– Господи, думаем, куда ее таку заслали?
– На какую ее потребу? За каку таку провинность?..
– А она, слышь ты, отколе-то отсудова...
– Из России, стало быть...
– Мы ее первым делом на печь...
– Печь-то у нас бо-ольша... да те-епла... – сокрушенно вздохнула старуха.
– Ну, потом, значит... кормить ее!
– Смеется!
– Глазенки-те че-ерные... как у мыша...