Знахарка

День – великолепен; честно работает солнце, отлично пахнет цветущая липа, в жарком воздухе – тихая музыка: гудят пчелы; во дни косьбы они трудятся как будто особенно упорно.

– Князья-то, Голицыны-то, конешно – князи; тут как хошь дрягайся, оно так и будет – князи. Я и вначале внушал мужикам – бросьте, али князей пересудишь? А Иваниха натравила их, мужиков. Здорово, Иваниха!

Ее грубое, мужское лицо, скуластое и темное, украшено седыми усами, исчерчено частой сетью мелких морщин, щеки ее обвисли, как у собаки. Коровьи глаза мутны, красные жилки на белках делают взгляд ее угрюмым. Пальцы левой руки непрерывно шевелятся, я слышу сухой шорох их кожи. Указав на меня палкой, она спросила:

И пошла прочь, странно легко для ее возраста и тяжелого, неуклюжего тела.

Мокеев начал говорить с хвастливой гордостью, но скоро, понизив сипучий, старческий голосок, он сказывал уже со страхом. Крючковатые пальцы его, запутавшись в нитях невода, перестали работать, бессильно легли на острые колени.

– Эдак только мордва била медведей, это требует силы зверячьей. Семнадцатый зверь все-таки ребро ей вышиб, а тридцать который-то шею свернул ей несколько, – видал ты, как неладно она шеей владеет? От этого. До сорокового зверя она не дошла, забоялась, сороковой медведь – сроковой, судьбинный охотнику, редкие от него уходят живы. Это всему миру известно, – сороковому медведю указан срок жизни охотника.

– А во-он-те, избеночка аккуратная на отшибе. Такого дела люди завсегда в сторонке живут...

Парнишка молча бил лошадь по морде и шипел. Старуха сошла с крыльца, быстро выпрягла коня, приподняла оглобли, наклонилась, упираясь в землю чугунными ногами, вытолкнула телегу на аршин за ворота, ловко обернулась, впряглась в оглобли и легка вкатила телегу во двор, сказав:

Увидав меня, испытующе смерила взглядом и пригласила:

Купечески держа блюдце на растопыренных пальцах, Иваниха спрашивала:

Я осторожно выспрашиваю ее, как она била медведей, она отвечает неохотно и как бы нарочито углубляя глухой, ворчливый голос.

О сороковом медведе она сказала:

– Вот тебе, молодому, надо знать: баба есть такая, как сороковой медведь. С тремя любишься – ничего, и с девятью – ничего, а встанет на пути твоем четвертая, или там седьмая, и – конец тебе. Приворожит, привяжет, кроме ее нет у тебя свету, будешь жить, как слепой. Это – судьбинная баба, ее Кереметь в наказание посылает. Богу – детей надо, людей. А когда одна голая игра, без детей, это он не любит. Не надо это ему...

Котята влезли ей на колени, она сгребла огромной лапой своей двух, подняла зверьков к лицу, спросила:

Братишка грыз мой сапог, я поднял котенка и поставил его на стол.

И, провожая меня за ворота, крикнула какой-то бабе:

– Дура. Не тронь уж, я сама...

– Ее боятся, Иваниху. Почитают. Она, брат, ух какая. Прямо скажу...

– Сидит на печи, в темном уголку, и поет днем, ночью: "Мамонька, бежим, родная, бежим!"

И когда я ответил: нет еще, – она, недоверчиво взглянув на меня, посоветовала: