Приключения Гекльберри Финна - Глава 17. Ночной визит - Ферма в Арканзасе - Убранство дома. - Стефан Доулинг-Ботс. - Поэтическая Эммелина., страница 69
Он умер всем на горе.
Хоть мать о нем и голосила,
Все ж не болезнь его скосила!
Малютку не могли прельстить
Кокеток наглые уловки,
Не удалось бы им вскружить
Его кудрявенькой головки!
Не хлад отвергнутой любви
Сковал волну его крови!
Увы! Увы! Не холерина,
Не резь в желудке и понос
У матери отняли сына,
И не от них скончался Ботс!
Желудком редко он страдал
И тем родных всех утешал!
Вы начали уже рыдать,
Глаза платочком утирая, –
Наверное, хотите знать,
Как Ботса смерть постигла злая?
В колодец с головой он окунулся.
Малютку вытащили из колодца.
Но он, бедняжка, захлебнулся.
Пресеклись дни Стефана Ботса.
Его душа из уз земной юдоли
Через колодец вырвалась на волю!
Если уже в четырнадцать лет Эммелина Грэнджерфорд умела сочинять такие стихотворения – то можно себе представить, что она сочинила бы впоследствии! Бек рассказывал, что ей валять стихи было нипочем. Она даже не задумывалась. Напишет, бывало, одну строчку, а если не найдет сейчас же рифмы, зачеркивает первую, пишет вместо нее другую и ну строчит дальше. Ей было все равно о чем писать, что ни дадите – обо всем напишет, лишь бы грустное было. Каждый раз, как кто умрет – мужчина ли, женщина или ребенок, – сейчас у нее и готов "вклад", не успеет еще остыть покойник Она называла это "вкладами". Соседи так и говорили – сперва является доктор, потом Эммелина, а вслед за ней уже гробовщик Один только раз гробовщик поспел раньше Эммелины: тогда она никак не могла придумать рифмы к имени покойника, которого звали Уистлер. После этого она была сама не своя; не жаловалась никогда, но захирела и недолго протянула, бедняжка!
Часто я заходил в ее бывшую комнату, вынимал ее бедную, старую записную книжку, читал и немножко грустил по умершей девушке. Вообще я любил все это семейство – даже умерших. Бедная Эммелина при жизни сочиняла стихи про всех покойников, и мне казалось несправедливым, чтобы так-таки никто не написал про нее ни строчки, когда ее не стало. Я хотел было выдавить из своей головы два-три стишка, да ничего не выходило. Домашние держали комнатку Эммелины в чистоте и опрятности; все вещи оставались на тех же местах, как бывало при ней. Старушка сама прибирала комнату, хотя негров было вдоволь; там она постоянно шила и читала свою Библию.
Продолжаю про залу: на окнах висели красивые занавески – белые, с картинками, изображавшими замки, обвитые виноградом, и стада, спускающиеся к ручью на водопой. В углу стояло старое маленькое фортепиано; внутри были устроены, кажется, жестяные сковородки. Ужасно я любил слушать, как барышни играли на нем и пели. Стены в комнатах были оклеены обоями, на полах разостланы ковры, а снаружи весь дом был чисто выбелен.
Дом был в два этажа. На высоте первого этажа проходила большая открытая галерея, снабженная навесом; иной раз днем во время жары туда выставляли стол, – хорошее прохладное местечко! Лучше этого дома себе и представить нельзя. А обеды какие вкусные! Славное было житье!