Приключения Гекльберри Финна - Глава 21. Упражнение в фехтовании. - Монолог Гамлета. - Ленивый город. - Старик Боггс. - Смерть Боггса.

Солнце давно взошло, но мы продолжали плыть, не думая приставать к берегу. Король с герцогом скоро выползли из шалаша с очень кислыми рожами, но потом они соскочили с плота, окунулись в воду, и это их немножко подбодрило. После завтрака король уселся на углу плота, стащил с себя сапоги, засучил штаны, опустил ноги в воду, закурил трубочку и принялся долбить на память своего "Ромео и Джульетту". Когда он почти выучил роль, они с герцогом стали репетировать вместе. Герцог заставил его твердить одно и то же сто раз, показывая, как произносить каждую строку; он учил его вздыхать, прикладывать руку к сердцу и, наконец, объявил, что дело идет на лад, только, говорит, ты не должен вопить "Ромео!" так громко, словно из бочки, а надо произносить это имя нежно, мягко, томно, – вот так "Р-о-о-мео!.." Ведь Джульетта – нежная, милая девушка, невинный ребенок, и ей не подобает реветь, как вьючному ослу.

Потом они притащили пару длинных мечей, которые герцог сделал из дубовых досок, и начали упражняться в фехтовании для сцены боя из "Ричарда III"; герцог сказал, что он берет на себя роль Ричарда; любо было смотреть, как они фехтовали и метались по плоту.

Вдруг король споткнулся и упал за борт; после этого они сделали перерыв и принялись болтать между собой про разные приключения, случавшиеся с ними когда-то на реке. Когда оба они пообедали, герцог и говорит:

– Слушайте, Капет, ведь нам надо дать спектакль блистательный! Придется еще кое-что добавить – так, сущую безделицу. Вот что: я, пожалуй, изображу шотландского волынщика, а вы, постойте... дайте подумать... вы можете прочесть монолог Гамлета.

– Гамлета... что это такое?

– Разве не знаете, монолог... знаменитейшая вещь у Шекспира. Ах, это божественно, неподражаемо! Весь театр дрожит от рукоплесканий! У меня его нет в книге, этого монолога, да не беда, я могу его припомнить на память. Дайте подумать, я попробую.

Он заходил взад и вперед по плоту, погруженный в думы, страшно хмуря брови от напряжения. То он сжимал рукой лоб, испуская стоны, то охал, то ронял слезы. Забавно было смотреть на него. Наконец, мало-помалу он все вспомнил и велел нам слушать внимательно. Он встал в благородную позу, выставив одну ногу и простирая руки, голову откинув назад, а глаза устремил в небо; потом принялся вопить, стонать и скрежетать зубами; во все время речи он взвизгивал, метался, бил себя кулаками в грудь – словом, неистовствовал, как я еще никогда не видывал в жизни. Вот эта речь – я выучил ее наизусть без труда, покуда он вдалбливал ее королю:

Быть или не быть:

вот в чем загвоздка,

Что делает из жизни долгое мученье,

И кто бы перенес обиды, злобу света

И стал бы ждать, пока

Бирнамский лес пойдет на Дунсинан?

Уснуть, быть может, грезить?

Вот и затрудненье...

Но этот страх: что будет там, там после смерти –

Вот остановка, вот для чего хотим мы

Влачиться лучше в долгой жизни...

Вот это тяжко заставляет нас страдать,

Но не бежать к тому, что так безвестно.

Ужасное сознанье робкой думы!

А стоит ведь себя лишь по лбу треснуть –

И кончены расчеты с тяжкой жизнью!

Офелия, прелестнейшая нимфа,

Зачем так грозно разеваешь

Свою ты беломраморную пасть?

Иди-ка лучше в монастырь

И помяни меня в твоих святых молитвах!