И с тайной грустью, с грустью нежной,
В палате было уже темно. Доктор поднялся и, стоя, начал рассказывать, что пишут за границей и в России и какое замечается теперь направление мысли. Иван Дмитрич внимательно слушал и задавал вопросы, но вдруг, точно вспомнив что-то ужасное, схватил себя за голову и лег на постель, спиной к доктору.
Вы мне советуете, други,
При звуках ночи и весны,
Мы рождены; вдыхаем жадно
– Это все пустяки! – говорил он своим приятелям. – А вот погодите, я заведу учебные пособия и рациональные игры! У меня, понимаете ли, воспитательная часть будет зиждиться, что называется, на тончайших выводах науки, одним словом...
О чем, прозаик, ты хлопочешь?
Не гулял с кистенем я в дремучем лесу,
Расставанье в нем есть, и страданье в нем есть,
Раз, полунощной порою,
Одна равнина справа, слева.
Первый прерывает молчание Никандр Сапожников, который доселе не проронил еще ни одного слова. Позавидовал ли он призрачному счастью бродяги или, может быть, в душе почувствовал, что мечты о счастье не вяжутся с серым туманом и черно-бурой грязью, но только он сурово глядит на бродягу и говорит:
Звенели мечи, и вожди старины
Все выше, дале вьется он –
Огонек мерцает одинокий...
О родина моя, Обурн благословенный!
О ты, который сочетал
Плещут волны Флегетона,
Вдруг сильный стук в калитку. Оленька просыпается и не дышит от страха; сердце у нее сильно бьется. Проходит полминуты, и опять стук.
Желтые листы.
